Только мы вдвоем (ЛП), стр. 34

Я вздыхаю:

— Да. А что?

— Дело в том, что эти суккуленты называются граптопеталум парагвайский. В народе их чаще зовут растениями-призраками.

Я смеюсь.

Я смеюсь, и этот смех постепенно перерастает в какой-то истерический хохот, по которому сразу ясно: я на грани нервного срыва.

— Ну, — говорю я сквозь смех, — Учитывая папино состояние, они подойдут идеально.

Бедная женщина так и застывает с открытым ртом от моего черного юмора. Наверняка это совсем не то, чего она ожидала, когда шла сегодня утром на работу. Всё еще смеясь и держась рукой за бок, я оставляю Грейс стоять в ошеломленном молчании, а сама иду к кассе, чтобы оплатить свои растения-призраки.

И пока я возвращаюсь к машине, а солнце слепит мне глаза, я внушаю себе, что слезы, текущие по моему лицу, — это просто от смеха.

От смеха, и больше ни от чего.

Я ехала в «Даффи» с непоколебимой решимостью. Солнце зашло уже несколько часов назад, и я без понятия, сколько времени торчу на этом холодном металлическом барном стуле, потягивая свой напиток. Сколько ни сиди на металлических стульях, они всегда остаются холодными, врезаются в кожу и не дают устроиться поудобнее. Но стул остался в дураках, потому что мне в принципе никогда не бывает удобно.

Мара: один.

Стул: ноль.

Я фыркаю от собственной шутки, и мужчина через два стула от меня пронзает меня осуждающим взглядом.

— Я могу вам чем-то помочь, сэр? — растягивая слова, произношу я.

Он качает головой и вздыхает. Я передразниваю его вздох, и с моего подбородка капает слюна.

— Поглядите, кого приволокли городские крысы.

Этот вкрадчивый голос раздается из угла бара. Пока мужчина приближается, я не торопясь разглядываю его с ног до головы. Его черты трудно различить в тусклом освещении, но нет никаких сомнений: он высокий и чертовски хорош собой. Впрочем, разве водка не делает всех красавцами?

Красавчик расплывается в непринужденной ухмылке, а его расслабленная поза говорит о том, что он и сам уже пропустил пару стаканов. То, как он произносит мое имя, намекает на то, что мы знакомы, хотя я не могу вспомнить его лицо. Он приподнимает бровь.

— Джексон. Джексон Хили.

Только сейчас я узнаю того самого Джексона Хили, который в детстве очаровывал всю школу. Его мальчишеское обаяние сменилось чем-то более мужественным и напористым, но эта ухмылка… Эта ухмылка подтверждает, что Джексон всё еще способен одним взглядом заставить девчонку подчиниться любой его прихоти.

Я слегка улыбаюсь ему.

— Привет, Джексон.

Он отодвигает соседний стул и садится с такой легкостью, будто мы не в последний раз нормально разговаривали, когда я еще носила брекеты.

— Что привело тебя обратно в Спек-Лейк, детка?

Я посасываю дольку лимона.

— Нужно разобраться с семейными делами. Я ненадолго.

Вечно игривое выражение лица Джексона угасает, и он говорит:

— Я слышал об этом. Мне очень жаль.

— Спасибо.

Сидеть здесь с Джексоном странно. Мы не друзья. И хотя он никогда напрямую не превращал мою жизнь в сущий ад, он и не защищал меня.

Повисшее молчание заставило бы меня чувствовать себя неловко, будь я трезвой, но вся социальная скованность соскальзывает с моих плеч, словно тающий лед в моем стакане. Джексон удивляет меня: скидывает куртку и просит бармена повторить по шоту.

Я вопросительно приподнимаю брови.

— А что? — говорит он. — Сама знаешь, как говорят: кто говорит — делает, а кто не может — пьет.

Я смеюсь над его дурацким переиначиванием знаменитой цитаты и беру стоящий передо мной шот. Чокаюсь с ним.

— На здоровье.

Если до появления Джексона Хили я считала себя пьяной, то я глубоко ошибалась. Этот здоровяк с легкой улыбкой обладает уникальной способностью заставлять тебя глушить крепкий алкоголь так, словно это вода. Я официально дошла до кондиции, когда мне по-пьяни уже не грустно, а весело, и смешки, вырывающиеся из моего горла, в любой другой ситуации были бы просто унизительными.

Мы болтаем обо всякой ерунде, и все же нам хорошо. Рядом с Джексоном легко и непринужденно. Совсем не так, как с Эмброузом.

Будто мысли о нем сработали как маяк: телефон у меня в кармане на бедре начинает жужжать.

Эмброуз.

Он дал мне свой номер несколько недель назад, когда нам нужно было договориться о завозке материалов для дома, но с тех пор мы этим способом связи не пользовались. До нынешнего момента.

Не желая показывать, будто мне целый день больше нечем заняться, кроме как пялиться в телефон, я выдерживаю паузу в несколько минут. Наконец пишу в ответ:

Я потею.

Какого хрена я, блять, потею?

Я боюсь смотреть, сколько времени у него уйдет на ответ, поэтому киваю Джексону, чтобы он передал мне еще один шот, на что тот отвечает восторженным хлопком в ладоши. Мой телефон пиликает.

Прямолинейность Эмброуза — дело привычное. Он не из тех, кто ходит вокруг да около. Если хочет что-то узнать, спросит прямо. Я бросаю взгляд на часы на стене — половина двенадцатого. В такое время в городе всё, кроме бара, уже закрыто, и я не могу рисковать попасться на лжи, поэтому строчу в ответ:

Он отвечает мгновенно:

Не будь я так пьяна, может, и обиделась бы, но тело так и сотрясает от безудержного хихиканья. Он прав. У меня нет друзей в Спек-Лейк, больше нет. И в этой горькой правде мне некого винить, кроме самой себя. Когда мне уже кажется, что разговор окончен, Эмброуз присылает очередное сообщение.

Я тяжело вздыхаю и сползаю по стулу. Его допрос на корню убивает всё веселье, в наличии которого я так отчаянно пытаюсь себя убедить. Я понятия не имею, как доберусь до дома. Я пьяна, но не настолько безответственна, чтобы садиться за руль. Можно было бы попросить Джексона, но он пьян в такую же стельку, и я не удивлюсь, если у него есть целый список девчонок, готовых примчаться, спасти его от самого себя и уложить сегодня в постель.

Будто мне и без того мало стыда за свои жизненные решения, в висках начинает разливаться тупая боль. Я лениво листаю интернет в поисках службы такси, которая еще может работать в такое время, пока Джексон фальшиво подвывает играющей над головой песне.

Я открываю уже десятую вкладку в браузере, когда над входной дверью бара звякает колокольчик. Веселье покинуло это место еще полчаса назад, и всё моё тело отчаянно хочет спать. Поиски машины ни к чему не приводят, а заторможенный мозг наотрез отказывается соображать. Джексон свалил пять минут назад с какой-то красоткой-блондинкой, ни капли не обеспокоившись тем, как я буду добираться домой. Мудак.

Я грызу лед со дна стакана, когда мою поясницу обхватывает теплая ладонь. У меня перехватывает дыхание, стоит мне столкнуться с жестким взглядом Эмброуза.

— Пошли, — он слегка тянет меня со стула, весь его вид так и дышит напряжением.