Только мы вдвоем (ЛП), стр. 32

— Папа? — кричу я.

Эти звуки невыносимы. Словно ножи по ушам.

— Папа, скажи мне, где ты!

Я протягиваю руку, хватаясь за стену, чтобы удержать равновесие, но проваливаюсь сквозь штукатурку. Я кричу, резко выдергивая руку обратно. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол на четвереньки. Я снова слышу его, на этот раз громче.

Ползи к нему, если придется.

Мои ладони отдергиваются от ледяного кафеля на полу. Почему он такой холодный? Я ползу быстрее.

— Мара, — умоляет он.

Завернув за очередной угол, я вижу приоткрытую маленькую дверь. Я ползу к ней, не обращая внимания на хруст под коленями. Пол подо мной превратился в лед. Наконец я добираюсь до его палаты, и мой взгляд утыкается в изножье папиной больничной койки. Его жалобные стоны стали какими-то детскими. Будто ему сейчас больше помогло бы утешение матери, а не мое. И всё же я ползу к нему.

Онемевшими руками я хватаюсь за поручень у его головы и приподнимаюсь, совершенно не чувствуя движений. Я нависаю над ним.

— Я здесь, пап, — говорю я, протягивая руки к его ладоням.

Он резко отстраняется от боли. Его жалобные стоны переходят в рыдания. Хрустальные сосульки свисают с кончиков его жестких волос. Его посиневшие губы распухли и потрескались, и я хочу отвернуться, но не могу. Точно так же, как проезжаешь мимо автомобильной аварии: боишься того, что можешь увидеть, но зрелище катастрофы всё равно манит тебя смотреть. По его рукам пробегают крупные мурашки, и я понимаю: если я быстро не согрею его, он умрет.

Я протягиваю к нему руки в последний раз, сжимая его ладони в своих. Он вскрикивает и, собрав последние силы, снова вырывается, и мое сердце ухает вниз.

Меня охватывает отчаяние.

— Почему ты не позволяешь мне помочь тебе?

— Ты не можешь мне помочь. — от его леденящих слов температура падает еще ниже, хотя вокруг и без того жуткий холод. — Ты холодная, Мара, — с болью говорит он. — Такая холодная, что онемела. Тебе нечего мне дать.

Я в ужасе смотрю на него. Не желая сдаваться, я хватаю его за руки и пытаюсь передать ему всё тепло, что есть в моем теле, но чем дольше я его держу, тем холоднее становится в комнате. Я передумываю, пытаюсь разжать пальцы, но не могу. Мои руки намертво сцепились на нем.

Он вскрикивает, когда из моих пальцев начинает сочиться иней, перебираясь на его тело, жадно впитывая его тепло. Я изо всех сил пытаюсь отдернуть руки, пока его плач становится всё громче.

— Прости! — кричу я. — Я пытаюсь отпустить! Прости меня!

Его тело сводит судорогой, и оно тут же обмякает. Маленькое белое облачко пара вырывается у него изо рта, когда он шепчет:

— Тебе нечего мне дать.

Я резко просыпаюсь, больно ударившись локтем о прикроватную лампу. Я ругаюсь и мысленно обещаю себе утром переставить её на комод. Я подношу руку к вороту ночной рубашки, оттягивая насквозь промокшую ткань от груди. Кошмары начались на прошлой неделе и с тех пор не прекращаются. Я и так почти не сплю, а теперь и те жалкие несколько часов, что мне удается выкроить, пошли прахом. Я променяла один кошмар на другой. Я до сих пор помню лицо Лоры, когда она сказала мне, что в состоянии здоровья моего папы появились «новые изменения». Это завуалированное ему становится хуже.

Даже если бы она мне не сказала, я бы и сама всё поняла по звукам, доносящимся из его комнаты. Хрипы слушать невыносимо, а его редкие стоны заставляют меня трусливо сбегать наверх.

Я протягиваю руку в темноте, нащупывая стакан воды, который всегда оставляю себе. Запрокинув голову в предвкушении спасения от сухости во рту, я недовольно кряхчу, понимая, что он пуст.

Я сползаю с кровати и обуваю самые мягкие тапочки — единственные, в которых можно пройти бесшумно и незаметно для Отсо. Расшатанные ступеньки не издают ни звука под моими ногами, и я мысленно посылаю благодарность Богу. На кухне кромешная тьма, но мне не нужен свет, чтобы найти дорогу к холодильнику. Я не архитектор этого дома, но могу безошибочно передвигаться по нему с закрытыми глазами: его планировка стала частью самого моего существа.

Я наполняю стакан до краев водой, мои руки подсвечены полоской света, сочащейся из приоткрытой дверцы холодильника. Два часа ночи, и дом окутан тишиной, которая кажется скорее тягостной, чем успокаивающей.

Я осторожно толкаю дверцу холодильника, закрывая её, и прохожу мимо папиной комнаты, когда слышу это.

Стон.

Я застываю на месте, скованная невидимыми цепями, которые не дают мне сбежать, как обычно, пока стоны продолжаются. Они тихие, но при этом эхом отдаются у меня в черепе, будто их усилили до ста двадцати децибел.

Помоги ему, помоги ему, помоги ему.

Я тянусь к дверной ручке, но застыла в нерешительности. Может, всему виной кошмары, страх или просто недосып, но я готова поклясться, что вижу, как облачко холодного воздуха заволакивает дверную ручку. Я резко отдергиваю руку и отступаю наверх. Пока я укладываюсь обратно в постель, весь этот сон постепенно превращается в размытое пятно в памяти, но одна мысль остается. Крупица правды, которая с неистовой силой переносится из моего подсознания в реальность, материализуясь и обретая собственные кости, плоть и черные, как чернила, когти.

Мне нечего ему дать.

Эмброуз не приходил в дом уже неделю. Я делаю вид, будто единственная причина, по которой я знаю точное количество дней, что мы не виделись, заключается в том, что риелтор звонила мне трижды, чтобы разузнать, как продвигается ремонт, но каждый день, когда мои руки погружаются в землю, я раздумываю, не пойти ли мне через дорогу и не проведать ли его.

Я могла бы сказать ему, что мне нужна помощь в выборе лучшей грунтовки, или спросить, чем отличается шлицевая отвертка от трехлопастной, но гордость не позволяет мне этого сделать. Благодаря целому миру знаний под названием интернет я стала отлично разбираться в домашнем ремонте и не стану притворяться дурочкой, чтобы удовлетворить свое любопытство. Даже ради Эмброуза Кинга.

Поэтому, когда я замечаю на кухонном столе тонкий белый конверт с именем Эмброуза на лицевой стороне, а Лора говорит мне, что это чек для него, я настаиваю на том, чтобы отнести его самой.

— Ты уверена? — спрашивает Лора, и на её лице отчетливо читается нерешительность. — Я планировала заставить его взять деньги. Этот парень ни в какую не соглашается.

— Конечно, — говорю я. — Я всё равно уже ухожу, и мне нужно задать ему вопрос насчет досок на заднем дворе.

Если Лора и поняла, что я блефую, то она достаточно деликатна, чтобы не озвучивать это. Я бегу наверх, чтобы быстро принять душ. Раз уж я собираюсь приврать о том, что мне нужно отлучиться, то с тем же успехом могу сделать кое-какие дела. Я давно собиралась вернуться в питомник Надин и купить еще растений для папиной комнаты. Может, если я окружу его другими живыми созданиями, он не заметит, что мои посещения стали реже. Опять.

Опавшие листья на улице усыпали лужайки, и я намеренно иду прямо по двору Эмброуза вместо подъездной дорожки, чтобы услышать знакомый хруст под ногами. Сколько бы лет тебе ни исполнилось, этот хруст никогда не перестает приносить удовольствие.

Перебирая в одной руке конверт, я стучу в дверь, мысленно репетируя оправдание, почему Лора не смогла занести деньги сама. В последний раз я видела Эмброуза в Старом Клене. Но при свете дня всё внутри меня призывает отступить, забыть о секретах, сокрытых нами в темноте.

Дверь открывается, и моя улыбка становится натянутой, когда я вижу, что это Аня. Она всегда выглядит великолепно без малейших усилий, и сегодня не исключение. И неважно, что темные круги под её глазами кажутся синяками от усталости, а щеки запали, — она всё равно умудряется выглядеть как какая-нибудь супермодель, у которой позади всего лишь поздняя ночь в клубе. Когда у меня появляются темные круги, я выгляжу так, будто едва выжила в драке с Рокки Бальбоа. И то с трудом.