Только мы вдвоем (ЛП), стр. 31

В один миг я стою на льду с Эмброузом и Брэндоном, а в следующий — меня там уже нет. Ледяная вода ножом вонзается в каждый открытый сантиметр кожи. Мой мозг становится заторможенным, будто его тащат сквозь грязь, пока он пытается осознать происходящее. Первое, что приходит в голову, — это то, как темно под льдом, учитывая, как светло снаружи; мое горло сжимается, сигнализируя мозгу о немедленной потребности в воздухе, пока мое тело бьется в режиме выживания.

Я вытягиваю руки над головой, и меня накрывает волна растерянности и паники, когда они натыкаются на твердое препятствие.

Меня уносит прочь от проруби, в которую я провалилась.

Я хаотично бью руками во тьме, и они швыряют меня в разные стороны в поисках полыньи, но затуманенное зрение не позволяет мне найти выход. Навязчивые мысли полностью вытесняют всё остальное.

«Ты умрешь, — твердят они. — Ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь».

Мои ноги обмякают, я заглатываю еще больше воды. Мне больше не кажется, что вокруг так холодно, и я с радостью принимаю тепло, которое зарождается в пальцах ног и поднимается выше. Я помню, как нам рассказывали, что при переохлаждении кровеносные сосуды расширяются — это последняя попытка организма согреть конечности. Я еще раз поднимаю глаза вверх, замечая, как красив этот лед. Солнце достигло своего зенита, заставляя полупрозрачную толщу светиться золотом, и я думаю, что именно так, должно быть, чувствуешь себя, оказавшись запертой внутри снежного шара.

Первое, что я ощущаю, — это тепло. Не то тепло, которое чувствуешь, когда слишком долго не двигался и онемел, — настоящее тепло. Мои ноги укутаны во что-то мягкое и уютное, и от этого комфорта мне хочется снова провалиться в беспамятство.

Затем до меня доносится невнятное бормотание. Голоса тщетно пытаются говорить шепотом и кружат над моей головой, заставляя меня зарыться поглубже в свой кокон. Мышцы протестующе ноют при каждом движении, и я тихонько стону от боли.

— Мара, милая? Ты проснулась?

Папин голос звучит совсем рядом, я чувствую привычный запах кофе от его дыхания. Слова кажутся слишком далекими, чтобы их поймать, и я лишь мычу в ответ.

— Принцесса, мне нужно, чтобы ты села, если можешь. Покажи нам, что ты в порядке.

В его голосе сквозит тревога, поэтому я открываю глаза и медленно заставляю свое тело принять сидячее положение. Взгляд фокусируется на обстановке, и я вижу, кому принадлежали остальные голоса. Кэт и Алима сидят на моей кровати, глядя на меня с одинаковым выражением облегчения на лицах. Папа глубоко выдыхает, и напряжение немного спадает с его плеч.

— Что произошло? — спрашиваю я, протирая глаза.

— Ты провалилась под лед. Тебя унесло от проруби… мы не могли тебя найти. — Кэт кладет свою руку на мою.

Её глаза наполняются слезами, и я сжимаю её руку в своей. Синяки под её глазами совсем потемнели, будто она не спала несколько дней.

— Я помню. Я пыталась найти дорогу назад. Пыталась…

— Тсс, — Алима приглаживает мои волосы. — Не нужно переживать это заново. Теперь ты в безопасности.

— Как я выбралась?

Папа неловко чешет затылок. Я вижу, как тяжело ему говорить обо всем этом.

— Никак бы не выбралась, если бы тот парень не оказался настолько глуп, чтобы прыгнуть вслед за тобой, — говорит он, но его голос звучит почти ласково.

— С Брэндоном всё в порядке? Где он? — в панике спрашиваю я.

— Брэндон?

— Ты сказал, что он прыгнул, чтобы спасти меня. С ним всё хорошо? — я уже начинаю не на шутку пугаться.

У папы так и отвисает челюсть.

— Брэндон ни хрена тебя не спасал. Этот парень впал в ступор в ту же секунду, как ты ушла под воду. Тебя оттуда вытащил Эмброуз.

— Эмброуз? — шепчу я.

— То, как поступил Брэндон, крайне безответственно. Мы просто рады, что Эмброуз оказался рядом и что с тобой всё хорошо, Мара. — голос Алимы звучит мягко, но при упоминании имени Брэндона её челюсти сжимаются.

Я обвожу комнату глазами.

— Где он?

Кэт с матерью переглядываются, обмениваясь знаками, которые я не могу разгадать, и мое сердце начинает бешено колотиться в груди.

— Где Эмброуз? — требую я уже тверже.

Отвечает папа:

— Валяется в постели, как и ты. С ним всё нормально, только подхватил сильный отит.

Игнорируя скованность во всем теле, я выбираюсь из кровати, чтобы натянуть спортивные штаны поверх пижамных шорт. Алима вскидывает руки, как бы говоря: «Воу, полегче».

— Воу-воу-воу. Ты никуда не пойдешь, юная леди.

Я натягиваю худи через голову.

— Мара Хименес Мякинен, марш обратно в постель сию же секунду, — командует папа. Он никогда не называет меня полным именем, и если бы мне не было так больно, я бы рассмеялась. Из его уст оно звучит как-то чуждо.

Кэт вздыхает:

— Я вообще не понимаю, зачем вы двое пытаетесь. Вы же знаете, она всё равно не послушается.

Очевидно, её слова попадают в точку, потому что никто не останавливает меня, когда я выхожу из дома и направляюсь к дому 164 по Уинсом-лейн. Я взлетаю по ступеням через одну, кусая изнутри щеку от боли, и, даже не подумав постучать, вваливаюсь в комнату Эмброуза.

Я быстро закрываю за собой дверь, тяжело дыша от усталости.

— Ты чего выглядишь так, будто от копов убегаешь?

Эмброуз сидит в постели, положив книгу на колено. Он снял линзы, и черные очки обрамляют его зеленые глаза. Сегодня они нежно-зеленые, как мускатная дыня. На нем нет футболки, и я позволяю себе с удовольствием на него поглазеть. В конце концов, я только что чуть не умерла, черт возьми.

— Я всегда знала, что ты придурок, но не думала, что ты самоубийца, — говорю я, опускаясь на свободное место в ногах его кровати. Мой опыт на грани жизни и смерти придал мне изрядную смелость. Эмброуз смотрит на меня с любопытством.

— Не мог же я позволить умереть лучшей подруге моей младшей сестры. Что бы я тогда был за брат?

— Ты мог дать Брэндону спасти меня. Я вообще-то его девушка.

Эмброуз издает короткий, пустой смешок:

— Если бы я предоставил это ему, ты бы сейчас здесь не сидела. — тяжесть этой правды обрушивается на меня. Он прочищает горло и добавляет: — Ну или, может, он бы и спас тебя. Не знаю. Я толком не дал ему шанса — прыгнул сразу же, как только ты провалилась.

Он пытается смягчить мой стыд от того, что собственный парень бросил меня умирать, и это проявление великодушия, которого я никак от него не ожидала.

Я грызу ноготь — моя самая дурная привычка.

— Ты прямо как юный Джордж Бейли. — Эмброуз недоуменно хмурится. — Джордж Бейли. Из «Эта замечательная жизнь». Когда он был ребенком, его младший брат провалился под лед, когда они катались на санках. Джордж прыгнул за ним, спас его и заработал отит. Ты — Джордж. А я — маленький Гарри Бейли, дева в беде, — тараторю я. — Хотя технически он не мог быть девой в беде, он же мальчик. Тот факт, что для выражения «дева в беде» нет мужского аналога, — это такой сексизм, и…

— Почему он это делает? — спрашивает Эмброуз едва слышно, словно самого себя.

— Что?

— Почему Джордж рискует жизнью, чтобы спасти его?

Я пожимаю плечами, проводя большим пальцем по строчке на его стеганом одеяле. А когда поднимаю глаза, то ловлю его взгляд и держусь за него так же, как он держал меня там, подо льдом.

— Потому что он его любит.

Настоящее

Я бесцельно бреду по бесконечным белым коридорам, перед глазами всё расплывается, а колени подкашиваются. Я заблудилась в каком-то лабиринте — моими единственными ориентирами служат звуки больничных мониторов и невнятные разговоры врачей.

И тут я снова это слышу. Стон.

Эти звуки принадлежат моему папе, я уверена. Они тихие, но в них столько боли, что они заставляют меня бежать по белым коридорам. Налево. Направо. Налево. Прямо. Я не могу понять, в правильном ли направлении двигаюсь, потому что новые звуки, доносящиеся от папы — полные отчаяния жалобные стоны — эхом отскакивают от стен, будто у них нет одного источника. Будто они раздаются отовсюду.