Только мы вдвоем (ЛП), стр. 28

Меня замечают, и я нужна.

До меня Брэндон встречался с другими девчонками, но для меня он первый парень. Он уверяет меня, что хоть я и новичок в делах отношений, я лучшая из всех его девушек и целуюсь лучше всех. Я никогда не знаю, что отвечать, когда он это говорит. Мне нравится целоваться с Брэндоном, хотя сравнивать мне особо не с кем. Время от времени, когда я лежу в постели и смотрю на светящиеся зеленые звезды, наклеенные на потолок, я задаюсь вопросом: почему по ночам я не прокручиваю в голове поцелуи Брэндона так же, как тот поцелуй в щеку, который мне подарили много лет назад? Но потом я гоню эту мысль прочь, пока она не извела меня тревогой.

Меня замечают, и я нужна.

Рождественские каникулы начались всего два дня назад, но Спек-Лейк уже вовсю празднует. Кэт и Эмброуз уехали во Флориду навещать многочисленную родню, и я скучаю по Кэт сильнее, чем когда-либо. Она каждое Рождество проводит в разъездах, но этот год ощущается как-то иначе. Нам по пятнадцать, и суматоха старшей школы перевела нашу дружбу в какую-то странную фазу. Кэт попала в основной состав чирлидерш, а я в основном пишу рецензии для киноклуба. В девятом классе, когда папа предложил мне пойти в спорт, как Кэт, я аж подавилась хлопьями, которые ела.

Единственный минус — мы постоянно заняты. Когда у меня нет дедлайна, у Кэт соревнования. Когда у Кэт нет матча, мне нужно смотреть скопившиеся фильмы. Мы всё так же обедаем бок о бок, но становится очевидно, что в своих компаниях мы нарасхват. И всё же мы держимся друг за друга мертвой хваткой.

Всего за три дня до Рождества я пригласила Брэндона в гости, чтобы вместе построить имбирные домики. Утром я купила набор и уже начинаю терять терпение — мне безумно хочется наброситься на эти пряники и глазурь. Я как раз натянула свой любимый велюровый свитер — папин подарок на Рождество заранее, — когда раздался звонок в дверь. Не желая выслушивать неизбежный неловкий разговор между папой и Брэндоном в такую рань, я распахиваю дверь комнаты и бегу вниз. Я пробегаю мимо папы, сидящего в кресле, а он усаживается в нем еще глубже, будто и не собирался открывать дверь. Я до сих пор не могу понять, почему он так невзлюбил Брэндона.

Я прищуриваюсь и предупреждающе тыкаю в него пальцем:

— Веди себя прилично.

Он высовывает мне язык, как упрямый двухлетний ребенок.

Я открываю дверь, и Брэндон уже стоит там и улыбается, засунув руки в карманы. Выглядит он еще красивее, чем обычно. Он закутался в горчичное полупальто, а в его глазах стоит чарующий блеск — без сомнения, из-за пронизывающего ветра на улице.

— Привет, — расплывается он в улыбке.

Мое сердце не заходится в бешеном ритме, но всё же ёкает.

— И тебе привет. — я подаюсь вперед прямо в дверном проеме, чтобы быстро его поцеловать, пока папа не начал возмущаться, и Брэндон ласкает мою щеку теплой ладонью, игриво прикусывая мочку уха, прежде чем я успеваю отстраниться.

— Твой папа дома?

— Да, я дома! — гремит из гостиной папин голос. — А теперь закройте дверь. Всё тепло выстудите.

— Это так не работает, — бормочу я.

Я беру Брэндона за руку и веду прямиком на кухню, даже не утруждая его приветствием с отцом. В глубине души мы все понимаем, что так всем будет лучше. Старый деревянный кухонный стол завален всем, что я накупила утром. Я целый час аккуратно расставляла тюбики с глазурью, раскладывала крошечные кондитерские украшения по отдельным пиалам и раскладывала заготовки для имбирных домиков по обе стороны стола.

Брэндон вешает пальто на спинку стула и поворачивается ко мне, а его красивое лицо искажает натянутая улыбка.

— Ты начала без меня?

Мои руки инстинктивно сжимаются, и ногти впиваются в ладонь.

— Я просто всё достала и разложила. Хотела, чтобы к твоему приходу всё было готово.

Он наклоняет голову.

— Понятно. Просто я думал, было бы здорово заняться этим вместе. Не знал, что тебе хочется поскорее со всем покончить.

Я ахаю, и мои глаза округляются, как блюдца.

— Всё совсем не так, я…

— Эй, — посмеивается он, мягко трогая меня за руку. — Всё нормально. Ты же не знала. В следующий раз не совершишь такую же ошибку. Ничего страшного.

Он наклоняется вперед и оставляет невесомый поцелуй у меня на лбу.

— Давай начинать.

Мы откидываемся назад и оцениваем свою работу. Брэндон тянется через стол, чтобы дать мне пять, и мы смеемся с чистым удовлетворением.

Он дарит мне ту самую ухмылку, которую, как он знает, я обожаю.

— Ладно, детка. Налетай.

Я радостно вскрикиваю, отламываю дверь своего имбирного домика и безжалостно запихиваю её в рот с довольным стоном. Он смеется и качает головой, покусывая крошечные маршмеллоу, которые так расчетливо разложил на своей крыше. Неторопливо входит папа, направляясь прямиком к кофеварке. Он наполняет свою кружку и ставит её в микроволновку, после чего подходит оценить нашу работу. Ну, то есть мою работу. На имбирный домик Брэндона ему было глубоко насрать.

Он чешет щетину на подбородке.

— У тебя весь домик залит желтой глазурью? Почему ты не взяла синюю?

Брэндон вмешивается прежде, чем я успеваю ответить:

— Потому что желтый — её любимый цвет. К тому же синий лучше подошел к моим украшениям.

Папа смотрит на Брэндона так, словно только сейчас заметил, что они находятся в одной комнате. Словно Брэндон — назойливая мелкая муха, про которую забываешь, пока она не промелькнет перед глазами.

— Её любимый цвет — синий, — буднично говорит папа.

Брэндон ничего не отвечает, просто улыбается папе. Любому другому эта улыбка показалась бы самой обычной, но в ней сквозит едва уловимый вызов. Папа переводит взгляд на меня, ожидая, что я разрешу их спор.

Я неловко пожимаю плечами.

— Теперь мой любимый цвет — желтый.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть разочарования на папином лице, когда микроволновка пищит. Он забирает свою кружку и уходит из кухни, не говоря больше ни слова.

Через час, после того как я сказала папе, что Брэндон уходит, а я собираюсь вздремнуть, я бегу наверх, чтобы открыть окно, пока Брэндон взбирается по шпалере. Мы пластом валимся на мою кровать — переплетение длинных рук, ног и теплых ладоней, изучающих друг друга. Я обожаю такие моменты с ним. Всё происходит на уровне инстинктов, и мне не приходится устраивать ментальные олимпийские игры, лихорадочно соображая, что мне стоит или не стоит ему говорить. Когда дело касается моего тела, я никогда его не разочаровываю.

Брэндон покрывает поцелуями мою шею и осторожно дует в ложбинку у ключицы, зная, что я ужасно боюсь там щекотки, и я хихикаю и извиваюсь под ним. Его пальцы задерживаются на резинке моих спортивных штанов, сантиметр за сантиметром лаская кожу чуть ниже, проверяя, как далеко ему позволят зайти. Когда его большой палец цепляет край моего нижнего белья, я быстро выкатываюсь из-под него, задевая локтем фоторамку на прикроватном столике.

— Блять.

Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но Брэндон меня опережает.

— Зачем ты до сих пор её хранишь? Вы ведь теперь, по сути, чужие люди друг другу.

Я выхватываю рамку обратно и крепко прижимаю её к груди, словно могу защитить её в клетке из собственных ребер.

— Мы с Кэт всё еще подруги.

Он фыркает:

— Едва ли.

Я выпрямляюсь.

— Это еще что значит?

Он закатывает глаза, явно раздраженный.

— Ничего. Пожалуйста, не раздувай из этого то, чего нет.

— Прости.

— Всё нормально, — говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. И добавляет: — Я, пожалуй, пойду. Отец сегодня возвращается из командировки, и я обещал маме помочь вылизать дом до блеска.

Мое сердце смягчается. Брэндон без памяти любит свою маму и ни от кого этого не скрывает. Его отца я видела всего несколько раз, но и этого хватило, чтобы понять: в его представлении любовь — это закидывать людей деньгами или заваливать вещами вместо того, чтобы выстраивать настоящие отношения. Стоило мне попытаться расспросить о том, как они ладят, Брэндон тут же отмахивался от меня, обдавая ледяным молчанием. Я научилась больше не спрашивать.