Только мы вдвоем (ЛП), стр. 27

Я пристально смотрю на него. Этот мужчина не перестает меня удивлять. Что-то очень глубоко в моей душе просыпается после долгой спячки, и это меня пугает. После всего, через что мы прошли, это лишено всякого смысла. Его доброта, его открытость ко мне… это просто непостижимо.

— Зачем?

Он понимает, о чем я спрашиваю на самом деле, и я вижу, как его взгляд смягчается, даже в темноте.

— Ты потеряла достаточно.

Эти три слова потрясают меня, и мне приходится переступить с ноги на ногу, чтобы не рассыпаться прахом по земле. Я молчу, до смерти боясь, что, если открою рот, все осколки, на которые я разбита изнутри, посыплются наружу.

Нежные пальцы Эмброуза смыкаются на моем запястье.

— Пошли наверх.

Мы вместе взбираемся на Старый Клен впервые за долгое время. Благодаря новой лестнице подъем занимает всего несколько секунд, и мне отчасти хочется рассмеяться, вспомнив, каким мучением раньше было забраться в этот домик.

Эмброуз забирается первым, и когда я пролезаю внутрь, он уже сидит, поджав под себя ноги в тесном пространстве. Я замечаю, что моим ладоням и коленям не больно, как это обычно бывало, когда я забиралась сюда.

Я удивленно говорю:

— Ты что, постелил здесь ковролин?

Раздавшийся в воздухе смех Эмброуза служит мне ответом. Я пролезаю дальше и ложусь на спину. Вокруг кромешная тьма, и единственное, что выдает присутствие лежащего рядом Эмброуза, — это исходящее от него тепло и то, как мое тело мгновенно на него отзывается. Несколько минут мы проводим в уютном молчании.

— Раньше этот домик на дереве был для нас целым миром, — шепчу я. — А теперь он кажется крошечным спичечным коробком.

Эмброуз глубоко вздыхает, и его плечо задевает мое.

— Он отслужил своё. Сделал нас счастливыми в те годы. — он поворачивает голову на бок, лицом ко мне, но мои глаза остаются прикованы к потолку: я не хочу видеть прошлое на его лице. — Но мы и не должны были навсегда остаться такими маленькими.

Мне хочется стереть его слова. Я хочу снова стать маленькой. Хочу спрятаться и раствориться в щелях этих стен. Мир слишком огромен — его пасть всегда широко распахнута и готова поглотить нас целиком.

Я поворачиваю голову, оказываясь лицом к лицу с Эмброузом. Наши носы почти соприкасаются, и я практически чувствую вкус мяты, оставшийся от его дыхания.

— Ты сказал, что помогаешь моему папе с домом, потому что должен ему. За что ты ему должен?

Он отворачивается от меня, забирая с собой всё тепло.

Мне хочется вернуть его сильнее, чем я готова признать.

— Летом после твоего выпускного… я влип в неприятности.

Я терпеливо жду продолжения.

— Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться к учебе. Я торчал в городе несколько месяцев и, честно говоря, превратился в дерьмового человека. Позволил эмоциям взять надо мной верх. Слишком много пил. Сам не заметил, как начал лезть в драку с людьми, вся вина которых заключалась лишь в том, что они перешли мне дорогу. Я был худшей версией себя. — он запускает пальцы в волосы, словно это признание причиняет ему боль. — Когда твой папа узнал про всё это, он взялся за меня. Он умел говорить со мной так, что я слушал. Ты же знаешь, мои родители этому так и не научились. Он вносил за меня залог каждый раз, когда меня забирали в участок за драку. Каждый божий раз. Он стал брать меня с собой на небольшие строительные объекты по городу. Ничего особенного, просто чтобы занять мои руки делом, и они не тянулись к чужим лицам. Если бы не он, я бы сейчас, наверное, за решеткой сидел. Он подтолкнул меня вернуться к учебе. Я обязан ему всем.

У меня нет слов. Ничто из того, что я себе воображала, и близко не стояло с тем, в чем только что признался Эмброуз. Я не трачу время на размышления о том, почему папа не рассказал мне о проблемах Эмброуза. Когда я уезжала из Спек-Лейк, я ясно дала понять, что оставляю в прошлом и всех его жителей. У Эмброуза есть все основания ненавидеть меня, но с тех пор, как я вернулась, он упускал любую возможность полностью от меня отгородиться.

Он разглаживает большим пальцем складку у меня на лбу.

— Эй. Я знаю, почему ты уехала. Я никогда не стану тебя за это винить.

Я киваю. Это всё, что я могу сделать.

Эмброуз слишком часто ворочается для человека, запертого в таком тесном пространстве. Он хочет о чем-то меня спросить.

— Да выкладывай уже, — говорю я.

Без колебаний он поворачивается на бок и приподнимает голову, подперев её рукой.

— Почему ты ни разу не навестила Кэт с тех пор, как вернулась?

В ушах начинает звенеть, и это странно, ведь я ждала этого вопроса. Но в болезненных словах есть одна забавная штука. То, что ты их предвидел, не делает их менее болезненными. У меня на лбу выступает пот, будто наш маленький спичечный короб охватило пламенем. Мое тело понимает, что нужно бежать, раньше, чем разум, и я резко вскакиваю на колени, на ощупь ища выход.

Эмброуз крепко хватает меня за руку.

— Мышка, прекрати.

Я вырываю её слишком резко, и она ударяется о стену позади меня. Я тихо ругаюсь сквозь зубы:

— Не называй меня так.

— Чего ты так боишься? Ты же знаешь, она была бы счастлива, если бы ты её навестила.

— Да неужели? Она сама тебе это сказала? — шиплю я. Эмброуз вздрагивает, словно я влепила ему пощечину. — Прости, — выдыхаю я. — Прости меня. Прости.

Мы смотрим друг на друга в темноте. Два сломленных человека, запертых в четырех стенах, которые выглядят чистыми и новыми.

— Я не готова видеть её, Эмброуз, — шепчу я. — Не такой.

Он хочет надавить на меня. Хочет надавить, и какая-то маленькая часть меня хочет этого давления. Но я слишком хорошо себя знаю: если он надавит прямо сейчас, я сорвусь с места и сбегу. Это у меня в крови.

Вместо этого он заводит руку за голову и щелкает выключателем, которого я не заметила. Изнутри домик затапливает теплым янтарным светом от гирлянд-светлячков, замысловато переплетенных по всему потолку.

Он кивает подбородком в сторону выхода, и в его голосе нет ни капли злости, когда он говорит:

— Чтобы ты видела, куда идешь.

Я начинаю пробираться к выходу тем же путем, что мы вошли.

— Почему ты сразу не включил этот свет? — ворчу я.

Его теплое дыхание касается моего уха:

— Некоторые вещи проще говорить в темноте.

Прошлое, 15 лет

Рождество — это всегда лучшее время в году. Это единственное время, когда все и всюду согласны с тем, что нужно отложить все дела на второй план и наслаждаться всем уютным, теплым и радостным. Я убеждена, что даже Гринч любил Рождество, а не выносил он на самом деле бесячих людей и разве можно его за это винить? В этом году Рождество кажется еще уютнее, теплее и радостнее теперь, когда я девушка Брэндона Лэнга.

Каток никуда не делся, но теперь я катаюсь, держась за чью-то руку. Игры в снежки тоже никуда не ушли, но теперь после каждого «нападения» меня целуют в нос, да и горячего какао по-прежнему полно, но теперь, когда я добавляю в него крошечные маршмеллоу-сердечки, это кажется чем-то символическим. Я полностью во всё это погрузилась.

Когда год назад после вечера встречи Брэндон предложил мне встречаться, я согласилась без колебаний. Я думала, именно так всё и должно быть. Парень предлагает девушке встречаться. Девушке кажется, что ей повезло. Девушка соглашается. И вот, я девушка Брэндона, и я говорю себе, что счастлива. Даже больше, чем статусу его девушки, я рада тому, что кому-то нужна. Мне нравится, что кто-то, кроме Кэт, ждет меня у шкафчика и ищет глазами в столовой. Это затягивает — чувствовать, что тебя замечают. Чувствовать себя особенной.

На нашу первую годовщину я дарю Брэндону плакат с его любимым комиком, а он дарит мне подвеску со знаком бесконечности посередине, и когда я спрашиваю, что это значит, он отвечает: «Что мы будем вместе всегда». Я пока не чувствую такой сильной привязанности к нему, но всё равно киваю и застегиваю цепочку на шее.