Только мы вдвоем (ЛП), стр. 13

— Думаю, мы все равно можем это сделать, если очень захотим, но я понимаю, почему ты думаешь, что Робертсоны будут выглядеть лучше, учитывая, что они тройняшки и все такое, — говорю я, пытаясь занять позицию Швейцарии.

— И эта новая идея костюмов идеальна, — говорит она. — Она другая. Никто её не забудет.

— Конечно, никто её не забудет! Кто забудет зрелище, как три человека разгуливают в виде человеческого воплощения камня, ножниц, бумаги? — недоверчиво отвечает Эмброуз.

Я изображаю кашель, чтобы скрыть смех, бурлящий у меня в горле. Я не против нетрадиционной идеи костюма, которую придумала Кэт, но это и правда немного странно.

— К тому же, — продолжает он, — Мне теперь тринадцать. Я подросток. Вы обе еще слишком малы, чтобы понять, но друзья порвали бы меня на части, если бы увидели в таком нелепом костюме.

Мы с Кэт ошеломленно хлопаем глазами. Эмброуз никогда ни на секунду не задумывался о том, что о нем думают другие, и уж тем более о том, что люди могут подумать, увидев его с нами. Он впервые подчеркнул этот год разницы между нами, и возникло ощущение, будто на песке провели невидимую черту.

Я ненавижу это.

Воздух тяжелеет от напряжения, и он неловко чешет ухо. Я вижу, как внутри него нарастает тревога, и переживаю, как бы ему не пришлось доставать из рюкзака ингалятор. Кэт маскирует свою обиду, принимая легкомысленный вид.

— Ладно. Мы с Марой пойдем как камень и ножницы, а ты можешь нарядиться подростком или кем ты там еще хочешь быть в последнее время, — фыркает Кэт.

Она собирает с пола обрывки тетрадных листов, на которых рисовала идеи костюмов и записывала плюсы и минусы на полях. Я наблюдаю за этим, разрываясь изнутри и не зная, как оставаться Швейцарией в данный конкретный момент. Слова Эмброуза задели и меня, но я недостаточно смелая, чтобы озвучить это. На его лице проступает неуверенность, пока он смотрит, как Кэт собирает свои вещи. Не говоря ни слова, она хватает меня за руку, поднимая на ноги, и я понимаю, что это та самая часть, где мы должны драматично уйти.

— Подождите! — окликает Эмброуз.

Мы замираем в дверном проеме.

— Вы ведь обе понимаете, почему я так поступаю, верно?

Кэт уверенно выпрямляет спину, и я следую её примеру.

— Нет. Но, может быть, ты объяснишь нам это, когда мы вырастем.

Мы уходим, не оборачиваясь, и всю дорогу размышляем о том, с какой стати мы только что изгнали сами себя из комнаты Кэт.

Я закрепляю резинки на своих французских косах, пока Кэт шнурует свои высокие до колен «конверсы», и задаюсь вопросом: как мы до этого докатились? Основой наших костюмов служат одинаковые черные топы с длинными рукавами и колготки. Благодаря помощи моего папы и двум рулонам скотча нам удалось вырезать из картона силуэты камня и ножниц, прежде чем закрепить их у себя на груди. Мы выглядим абсолютно нелепо. Я напоминаю себе, что в конечном счете все дело в веселье. И что бы на мне ни было надето, если я с Кэт, сегодняшний вечер будет именно таким.

— Ты выглядишь идеально, камень, — Кэт улыбается.

— Тебе не кажется, что я похожа на картошку?

— Определенно нет.

— Ну почему я опять не могу быть ножницами? — стону я.

— Потому что ты для этого не заточена, — протягивает Кэт, и в её глазах вспыхивает юмор.

Я фыркаю, пока мы наносим последние штрихи на наши костюмы. План состоит в том, чтобы начать собирать сладости в соседнем районе, параллельном нашему, потому что именно там живут все зажиточные пенсионеры. Они известны тем, что раздают полноценные шоколадные батончики вместо грошовых мини-версий. В мою дверь тихо стучат, и появляется голова моего папы, прикрывающего глаза одной рукой.

— Камень и ножницы одеты?

— Да, пап, — смеюсь я.

— Отлично. Вам, девчонки, пора выдвигаться, если хотите опередить всех этих милых карапузов на улице. Я не удивлюсь, если они заграбастают большую часть запасов.

Его замечание вполне справедливо и я не уверена, должна ли я гордиться им или разочароваться в нем за то, что он, по сути, подбивает нас отбирать конфеты у младенцев. Безжалостный человек. Мы с Кэт хватаем с кровати свои белые наволочки.

— Ничего, если мы зайдем к Мэйси Лэнг после того, как соберем сладости? Родители разрешили ей устроить вечеринку в подвале для ребят из школы, но сами они все время будут наверху, — выпалила я на одном дыхании.

Кэт заставила меня целый день репетировать этот текст, который она сама и написала, чтобы я не запнулась, когда буду просить разрешения у папы.

— И что именно компания школьников будет делать в подвале в ночь на Хэллоуин?

— Эм. Ну. Мы, наверное, будем играть в настольные игры и меняться конфетами… все в таком роде.

Он морщит нос, словно от меня за версту несет подозрительностью. Но он, должно быть, вспоминает, кто его дочь и что я ни разу даже не получала плохих замечаний от учителей, потому что его плечи расслабляются.

— Ладно, — уступает он, выходя из комнаты. — Но никаких поцелуев!

— Фу-у-у! — преувеличенно отзываемся мы с Кэт.

Мы уже не в том возрасте, когда поцелуи кажутся нам противными. На самом деле мы только за. Но я полагаю, что не лишним будет устроить представление для папы, если ему так будет спокойнее.

Сбор сладостей оборачивается полным провалом. Я скрываю свое разочарование от Кэт, потому что знаю, как тяжело она это воспримет, но ни один человек так и не понял наши костюмы. Четыре человека спросили, не картошка ли я, а Кэт вообще свели до уровня канцелярских принадлежностей. Мы стойко справляемся с неловкостью, но с чем мы не можем смириться, так это с тем, что в нескольких домах нам отказались давать конфеты. Где-то между прошлым и этим годом двенадцатилетние, по всей видимости, стали слишком взрослыми для того, чтобы получать угощения. Это дискриминация по возрасту и несправедливость, и от этого у меня закипает кровь. После того как наши наволочки заполнились на треть в тех домах, где над нами сжалились, мы решаем завязывать с этим и идем к Мэйси.

Дом Мэйси Лэнг — самый известный дом в Спек-Лейк. Отмытый дочиста белый дом в колониальном стиле торчит как бельмо на глазу в нашем маленьком городке. Её папа — главный шериф в городе, а мама — суперинтендант школьного округа. Они, по сути, Кеннеди нашего маленького уголка на карте. Мэйси — второй ребенок в семье. Старший, Брэндон, добрый и непринужденный — полная противоположность Мэйси, — а её сестры-близняшки, Кира и Керриган, очаровательны, но имеют склонность кусаться. Им по семь.

Дерево в их палисаднике может похвастаться идиллическими качелями из шины, и ходят слухи, что папа Мэйси позволил ей самой выбрать дерево, прежде чем заплатить рабочим из строительной компании моего отца, чтобы те приехали и посадили его. Я слышала, что на завершение работы ушло больше двух дней, потому что Мэйси постоянно передумывала насчет того, где именно она хочет разместить дерево. Мы подходим к дому и от чрезмерного обилия украшений мы застываем на месте.

Ступени крыльца освещают наш путь сиянием оранжевых и фиолетовых огоньков-светлячков. Из спрятанной колонки гремит Monster Mash, а из куста торчат ноги Злой Ведьмы Запада. Мы спешим к креслу-качалке неподалеку, где стоит самый большой кубок, который мы когда-либо видели, наполненный до краев конфетами. Внутри лежат шоколадные батончики королевского размера и пачки печенья. За добром не присматривает ни один взрослый и мы с Кэт обмениваемся понимающими взглядами, прежде чем набить наши наволочки.

Кэт звонит в дверной звонок, и раздается звук хохочущего упыря. Мэйси открывает дверь и визжит, бросаясь вперед, чтобы обнять Кэт.

— Я так рада, что ты пришла! Все уже здесь. Ты, вроде как, ножницы? Так мило!

Я не понимаю, как пару ножниц можно считать милой, но я не удивлена. Мэйси обожает Кэт, как и все остальные, и постоянно пытается занять мое место её лучшей подруги. От меня не укрылось, что мое присутствие до сих пор не заметили, и я прочищаю горло.