Человек-Миксер (СИ), стр. 62
— А ещё одну — смешивать? — вклинился я.
Его взгляд внезапно переменился, незнакомец явно взбодрился. А Блендо внутри дрогнул.
— Максим, — тихо позвал он, — Погоди…
Я не остановился.
— Хм, Великий Рецепт, да? Или Большой… Не важно, как вы его называете! Это не отменяет того, что вы фрики…
— Блендо расскажет тебе, Максим, — улыбнулся мужчина, — Когда вспомнит.
Я почувствовал, как Блендо снова дрогнул. Для сущности, которая обычно комментировала мои страдания с интонацией, будто зачитывает инструкцию, это было почти паникой с его стороны. Он замолчал так глубоко, что в голове стало как-то пусто.
— И что он должен вспомнить, конкретно? — спросил я, прищурившись.
Мужчина не торопился отвечать. Он смотрел на меня с лёгкой печалью, как врач на пациента, которому осталось не более месяца.
— То, кем был, зачем создан и кому принадлежал.
— Блендо не вещь. Нет, ну технически… может, и вещь, но не в том смысле, — меня неприятно кольнуло дежавю: Ветров ведь тоже говорил о нём почти так же.
— Ты говоришь так, потому что ещё не понял, что владеешь ценным ключом.
— Ключом от чего?
— От рецепта, ты ведь даже запомнил название…
— Опять эта кулинарная секта⁈ — стиснул я зубы.
— Не секта. Закономерность, Максим. За-ко-но-мер-ность.
— У всех психов так. У одних закономерность, у других судьба, у третьих очищение, у четвёртых великий план. А потом почему-то обычные люди мрут, страдают или становятся овощами.
Он медленно выдохнул. Пар из его рта не вышел. Воздух вокруг него и так был мёртвым.
— Блендо не должен был достаться тебе. Ты — ошибка. Жертва обстоятельств. Неподходящий носитель в подходящий момент.
— Спасибо. Обычно меня называли просто неудачником, лохом или огузком.
— Но случилось то, что случилось, — спокойно продолжил он, — И теперь у нас есть выбор. Исправлять эту ошибку грубой силой или договориться.
— «У нас»?
— У тех, кто понимает, что ГОСТ никогда не станет твоим домом.
Я хотел отшутиться. Сказать что-нибудь тупое про ипотеку, прописку и общагу для миксеров. Но шутка застряла поперёк горла. Потому что слова его попали подозрительно точно. Мужчина сделал ко мне шаг. Неспешный, мягкий. Под подошвой тонко хрустнул лёд.
— Подумай сам. Они нашли тебя, связали, заперли, поставили статус риска, выдали пропуск, в котором твою личность превратили в аббревиатуру. Они называют тебя МКС-01, стажёр-носитель, объект наблюдения. Ты для них не Максим. Ты функция, которую пока что удобно держать под рукой.
Я ничего не ответил. Внутри неприятно сжалось. Я как раз вспомнил пропуск. Запомнил это идиотское БРД-ЛОХ на всю жизнь. Ещё вспомнил комнату фиксации. Вспомнил, как меня рассматривали врачи. Как будто я был не человеком, который пережил кошмар, а новым проблемным оборудованием.
— Они заставляют вас убивать или ловить подобных вам, — сказал он мягче, — Ветров. Игорь. Следующий сорвавшийся. Следующий пограничный. Ты будешь смотреть им в глаза, видеть остатки человека, а потом слышать приказ через рацию: «утилизировать», — он остановился в нескольких шагах от меня, — Потому что если ты откажешься, однажды тоже слово применят по отношению к тебе.
Я опустил взгляд. На моих новых туфлях уже проступали белые края инея. Дорогие, удобные, подобранные Вероникой туфли. В другой ситуации я бы расстроился из-за цены. Сейчас почему-то стало смешно и больно одновременно. ГОСТ не был доброй сказкой. Он был машиной. И я внутри неё. Она давала мне еду, форму, тренировки, защиту, ответы. Но машина же держала меня в расстрельном списке. Если я сорвусь, меня не будут уговаривать «очнуться». Не будут ждать, пока Максим Ковалёв вылезет из корпуса миксера и скажет: «Ребята, извините, тяжёлый день». Меня зафиксируют. Изолируют. Утилизируют. Хорошие слова. Невинные такие, донельзя чистые. Ведомственные.
— Ты ведь уже понимаешь это, — улыбнулся мужчина, — Поэтому и молчишь.
Я поднял голову. И тут вспомнил Алису, которая дала мне протеиновые батончики, хотя делала вид, что ей всё равно. Громова, который хвалил меня одним словом так, будто выдал медаль. Киприянова, протянувшего руку, когда я лежал в ледяной луже. Серафиму Андреевну, которая манипулировала заботой — возможно, да, — но всё равно спросила, как я себя чувствую. Вспомнил Веронику. Пьяную, наглую, опасную, но убравшую ладонь с моего колена сразу, как только я сказал, что мне не по себе. Вспомнил столовую. Тренировки. Дурацкие разговоры. Ощущение, что я впервые в жизни кому-то нужен не потому, что должен сварить кофе и улыбнуться гостю, а потому что могу сделать что-то важное. Может, это была ложь. Наглая, ведомственная, аккуратно оформленная ложь. Но люди внутри неё были настоящими, живыми…
— Ты прав, — тихо согласился я.
— Уже неплохо, — склонил голову он.
— ГОСТ — не добрая организация. Им страшно не удобно называть объекты людьми. И да, я не уверен, что если однажды сорвусь, они будут спасать меня дольше трёх пунктов инструкции.
— Тогда пойдём с нами, — улыбнулся он.
— Нет.
Улыбка на его лице застыла, стала неподвижной, как ледяная корочка на стекле. Я сделал ещё шаг, мы стояли друг к другу практически вплотную. Внутри больше не было и капельки паники. Даже злость не кипела. Она стала плотной, ясной, холодной. Почти его температуры.
— Потому что то, что сделал ты, хуже, — ткнул я пальцем ему в грудь, — ГОСТ может быть тираном, бюрократической мясорубкой и машиной, которая видит во мне функцию. Но ты пришёл к обычным людям, вытащил из них то, что делало их живыми, и назвал это шедевром.
Он лишь молчал.
— Ты говоришь, что сохраняешь. А на деле оставляешь оболочки. Тела без человека внутри. И если это ваш Великий Рецепт, то пошёл-ка он нахер. Ты, Ветров, и вся ваша компашка. Пошли. Нахер!
Ветер в лицо ударил сильнее. Где-то внизу, под нами, торговый центр продолжал жить. Люди ходили по магазинам, ели, смеялись, выбирали одежду, спорили о ценах. Они даже не знали, что на крыше кто-то обсуждает, имеют ли они право оставаться собой.
— Ветров уже пытался, — продолжил я, — У него не вышло. И у тебя нихрена не получится. Понял?
— Жаль, — вздохнул он, по-настоящему устало.
— Да. Мне тоже. Я рассчитывал, что ты окажешься просто страшным мужиком с плохим вкусом, который не разбирается в верхней одежде.
— Ты не понимаешь разницы в силе, Максим.
Я понял. Как раз в этот момент — понял. Даже не мозгом, а телом. Холод вокруг него не усиливался. Он просто был. Как фундамент или закон. Как если бы вся крыша, ветер, город и моя кожа уже заранее согласились, что температура будет такой, какой скажет он.
Блендо внутри по-прежнему молчал. И в этом молчании было некое напряжение. Почти дрожь.
— Боишься? — мысленно спросил я.
Ответ пришёл не сразу.
— Оцениваю угрозу.
— Это ты так называешь страх?
— Да, — согласился Блендо.
Мурашки пробежали по спине, и на этот раз не только от холода. Если Блендо боялся, значит, передо мной стояло что-то сильно хуже всего, с чем я сталкивался раньше.
— Я не хочу драться, — вздохнул мужчина, — Если бы хотел забрать тебя силой, ты бы уже лежал лицом вниз. Или стоял рядом со мной. Тихий и послушный. Сохранённый.
— Звучит не очень заманчиво.
— Я пришёл дать тебе выбор.
— А если мой выбор — попытаться захватить тебя, как Ветрова?
— Тогда можешь попытаться.
— И?
— И убедиться, что между нами очень большая разница… — его слова прозвучали и без нотки угрозы. И он не пытался запугать меня. А самое главное — не давил и не наслаждался превосходством. Он просто констатировал, будто результат уже был известен.
Я вспомнил уроки Громова. Корпус. Ноги. Не бить рукой отдельно от тела. Не закрывать глаза перед выпадом. Вспомнил Алису. Не геройствовать там, где можно подумать. Вспомнил Киприянова. Если контакт неизбежен — действовать первым. И медленно выдохнул. Плечи сами опустились. Страх никуда не делся, но перестал стоять у руля, остался где-то на фоне, холодным шумом за спиной.