Тепло родных степей, стр. 3

Она прошлась по пустым комнатам городской квартиры, увидела свое отражение в большом зеркале, остановилась и чуть не отпрянула – согбенная, лицо избороздили глубокие морщины. Запавшие глаза, хоть и живые, как прежде, но уж очень грустные. Лицо вытянулось, щеки провалились. Поднесла руки к лицу и еще больше ужаснулась – некогда длинные, изящные пальчики, такими только на пианино играть, стали узловатыми, скрючились и тоже испещрены сетью морщин. «Лучше не смотреться в зеркало, – спешно отходя от него, подумала она, – лучше оставаться такой, какой себя чувствовала в молодости…»

Медленно прошла в свою комнату – мимо старинного комода с резьбой, единственной мебели, сохранившейся от той жизни, мимо швейной машинки, укрытой плюшевой накидкой, с витыми металлическими узорами ножек. Подошла к окну. За ним по-осеннему желтели дотянувшиеся до окон третьего этажа тополя. Между пятиэтажками микрорайона проглядывала вдали уже выцветшая степь с бурыми отвалами бокситовых рудников. На небе ни облачка, синева до самого горизонта, солнце сияет, но уже не жарит, как летом, а мягко греет, готовясь уступить место осенним холодам.

Вспоминая прошедшее, полное переездов, событий, людей, разве могла Забира себе представить, что когда-то, уже в новом столетии, до которого и не мечтала дожить, будет вот так «заточена» среди бетонных стен городской трехкомнатной квартиры? И это вынужденное томительное одиночество, когда и нечего вспомнить за последние годы, да и то, что было, быстро забывалось, отбрасывало ее память в далекое прошлое. И особенной острой непреходящей болью, вонзившейся во все поры ее воспоминаний, на всю жизнь стало известие об аресте отца…

Глава 1. Забира

Школьница Забира, проснувшись после сладкого сна на мягкой и уютной постели, еще потягиваясь и нежась, ждала, когда войдет к ней мама и, как обычно, напустив на себя строгость, скажет:

– Вставай, вставай, доченька! Папа уже одет и ждет нас на завтрак. Скоро и машина за вами приедет, вставай!

И вот Забира, уже умытая, с косами, заплетенными заботливыми и ласковыми руками мамы, одетая в школьную форму, идет в столовую, подбегает к отцу, читающему в кресле свежий номер «Казахстанской правды». По заведенной традиции он складывает газету, убирает в сторону, обнимает Забиру, нюхает ее волосы, чмокает в макушку:

– Сен менің бақытымсың, шуағымсың… [1] – умиленно мурлычет он, прижимая к себе худенькую и стройную дочку.

Затем улыбчивая и добрая домработница Амина – Амма, как с детства ее называла Забира, – после легкого завтрака разольет всем душистый чай, и в конце отец, сложив лодочкой ладони, произнесет:

– Дастархан берекелі болсын, Аллаға шүкір! [2] – и проведет сложенными ладонями по лицу.

Стуча каблуками, отец – твердо и чеканно, Забира – ритмичной дробью, спускаются по парадному подъезду министерского дома вниз, где уже их ждет служебный ГАЗ-А. И вот они едут по осенней Алма-Ате мимо новостроек с бесконечными колоннами, портиками, так полюбившимися городским архитекторам в эти тридцатые годы. Папин служебный автомобиль по дороге в правительственный квартал делает небольшой крюк, чтобы завезти Забиру в школу.

Озорно улыбаясь, Забира время от времени отрывает взгляд от привычных городских пейзажей и посматривает на отца – всегда сосредоточенного, спокойного и серьезного. Заметив устремленные на него смешливые бусинки глаз дочери, он сразу преображается – глаза мгновенно теплеют, начинают искриться, губы растягиваются в улыбке, и его большая и сильная ладонь нежно сжимает ее плечо. И тогда ей кажется, что тепло его рук передается ей, ее окутывает уверенность, спокойствие и безмерная любовь отца. Высокий, широкий в плечах, статный, с благородными и красивыми чертами. И особый шик ему придавали пышные, почти буденновские усы.

Министерская машина тормозит у школы. Папа, не ленясь, выходит, помогает выйти дочери, ласково обнимает ее, поправляет шапочку, воротничок пальто, целует в щечку. Мимо пробегают суетливые и шумные школьники, Забира с гордостью оглядывается – мол, смотрите, это мой отец!

Дальше уроки, к которым Забира всегда готова. Без особых усилий она на отлично осваивала все школьные предметы, с восторгом участвовала во всех мероприятиях, конкурсах и концертах. Хорошо пела, поэтому иногда солировала в школьном хоре. Ей нравились современные песни – бравурные, прославляющие советскую власть и их детство.

Сегодня после уроков одноклассники репетируют монтаж из стихов и песен – к концерту, посвященному дню рождения комсомола. Именно их классу доверили эту честь – выступить перед старшеклассниками на общем концерте. Класс в полном составе построился у школьной доски – впереди девочки, позади мальчики. Их учительница русского языка и литературы и классная руководительница Нина Сергеевна – в строгом костюме, хорошо облегающем ее начинающую полнеть фигуру, отойдя к дальней стене и встав между рядами парт, руководит построением:

– Сережа, чуть правее. Петя, тебя не видно, поменяйся местами с Бахытом. Анара, Толика закрываешь, Толя, подвинься чуток влево. Да не толкайтесь вы, успокойтесь! И запомните каждый свое место! Не позорьте меня и класс перед школой! Успокоились?! Начинаем!

Забира, звонко и выразительно прочитав свой большой отрывок, ждала, когда будет время солировать с классным хором. Слова песни она выучила и все эти дни напевала про себя свою партию. Монтаж из стихов уже подходил к концу, когда случилась небольшая заминка. Новенькая девочка-казашка, недавно приехавшая из глубинки, очень плохо знала русский язык. Нескладная, смуглая, простодушная девочка по имени Айымжан очень старалась, из кожи вон лезла, чтобы быть наравне со всеми, не отставать в учебе и из-за этого часто попадала в смешные ситуации.

Вот и сейчас она старательно, слово в слово дома выучив данный ей отрывок, как могла громко и отчетливо стала читать. Но тут, смутив ее, вогнав в краску, весь класс стал хохотать – во всех словах она ставила неправильные ударения. Учительница остановила смеющийся класс и стала ее учить, как надо выговаривать каждое слово:

– Айымжан, не в руки́ беру, а в ру́ки, в ру́ки, повтори!

Айымжан правильно выговаривала каждое слово вслед за учительницей, но как только начинала заново – опять по-заученному, повторяла те же ошибки. Учительница заново ей объясняет, она усердно кивает – поняла я, все поняла. Но как только вновь читает все четверостишие, снова по наезженной колее повторяет те же ошибки. И когда уже класс в очередной раз взорвался хохотом, от насмешек недобрых одноклассников у Айымжан из глаз брызнули слезы, и она побежала за свою парту.

Класс опять рассмеялся. Больше всех закатывался стоящий за спиной Забиры ее сосед по парте, рыжий и наглый Сережа, который все время строил ей пакости. То двинет рукой так, что Забира ставит кляксу на тетради, то больно дернет за косичку, то, как бы нечаянно, смахнет с парты ее учебники и тетради. И всегда, если не понимал, о чем говорит учитель, отвлекал ее от объяснений, задавая глупые вопросы. Или рисовал войнушки: скачет красная конница, бьет наша артиллерия, едут на подмогу танки, и все это он смачно озвучивал – бах, бабах! При каждом звуке выстрела, взрыва или имитации стрекота танка он брызгал слюнями так, что капельки долетали до Забиры. И ей ничего не оставалось, как неистово пинать его под партой, за что она не раз получала замечания от учителей. А он тут же, сделав равнодушное и спокойное лицо – мол, а я че, ниче, просто сижу, это она все, – всегда выходил сухим из воды. Вот и сейчас он чуть ли не улюлюкал вслед убежавшей за свою парту Айымжан. Забира не выдержала, обернулась, со всей силой пнула Сережу по ноге. Мальчик взвыл, и опять виноватой осталась Забира – не надо драться!

А в это время Айымжан, положив голову на парту и обхватив ее руками, закрывшись от класса, рыдала. Репетицию завершили без нее, и одноклассники, не обращая на плачущую никакого внимания, забрав с парт свои портфели и ранцы, бросились из класса по домам.