Шепот бота, стр. 12

– А почему он теперь не сделает так, чтобы нам можно было вернуть по одному билету, а? – едко спросил я.

– Прикрытие, – не сдавался Ушастый. – Чтобы не вызывать подозрений.

Он все продумал. Все подходило. Все сложилось. Даже если не сложилось, то сложилось еще точнее, потому что это портит общую картину, а нет ничего лучше для темных схем, чем то, что портит картину.

– Кажется, кто-то тут совсем рехнулся, – наконец проговорил я, и мы с Яцеком демонстративно вышли из раздевалки.

«А кстати, – подумал я уже в классе, – интересно, почему шеф свернул дела именно в тот момент, когда нас конкретно прижало? Это просто еще одно событие черной полосы, или кому-то были выгодны наши неприятности?» Я быстро прогнал эти дурацкие мысли, чтобы полностью отдаться другим: о том, что же теперь с нами будет.

Глава шестая

Итак, мы безработные. От одного только этого слова мне захотелось есть. Очевидно, организм подсказывал, что нужно наесться про запас, хотя мне не хватало не на еду, а на спасение чести. После уроков мы с Яцеком сидели на пластиковых стульях рядом с палаткой «У турка», вспоминая первый кебаб и поглощая второй, пока соус стекал у нас по рукам. Я был уверен, что всего одним этим актом отчаянного обжорства сведу на нет результаты недель усердного качания пресса. Мне было немного жаль расставаться с зачатками кубиков, неуверенно проступающих под кожей, но я не мог сдержаться. Впрочем, на кой мне теперь кубики? Что в нынешней ситуации значило мнение какой-то там посторонней девчонки? Пока я дважды в неделю стоял на «Сковородке», можно было ради развлечения размышлять, увижу ли я ее снова. Теперь тема Рыжей была полностью закрыта. Абсолютно. Окончательно. Существовала минимальная вероятность, что мы когда-нибудь случайно встретимся, но это уже неважно. Совсем. Совершенно. В любом случае, не настолько важно, чтобы я не мог съесть еще один кебаб.

– Что будем делать? – грустно спросил Яцек.

– Поищем работу, – ответил я с набитым ртом.

Хозяин палатки, желая идти в ногу со временем, помимо баранины и курицы указал в меню FreeWi-Fi, поэтому я потянулся за мобильным и вбил в поисковике: «Работа, листовки».

– Вот черт! – сказал Яцек, когда я показал ему результаты.

Десятки предложений! Листовки в почтовые ящики, листовки под дворники, листовки на улице. Листовки утром, вечером, по ночам. Листовки из рук, с мобильных стоек, расклейка. Листовки в обычной одежде, в ростовом костюме огурца, с песнями и плясками. Тысячи, миллионы листовок выезжали из-под станка и только ждали кого-то вроде нас, чтобы донести миру свои радостные вести.

– Листовки, Варшава, десять злотых в час, – прочитал я первое попавшееся объявление. – Звоним?

– Ну звони, – сказал Яцек.

– Почему я? Ты звони.

– Я не взял телефон, – выкручивался он.

– Ну возьми мой.

– У тебя более серьезный голос.

– Но я всегда забываю, что мне говорят.

Мы остановились на том, что позвоним из дома. Я возьму четные номера телефонов, Яцек нечетные. Потом мы сравним предложения и выберем лучшее. Мы отметили это решение, откусив по внушительному куску кебаба, и вдруг я вспомнил, что Драбовский должен нам деньги за прошлую неделю.

– Я надеюсь, он не слинял с нашими деньгами, – мрачно проговорил Яцек, но, судя по тону, надежда была туманная.

Преисполненный худших опасений, я снова взял телефон и жирными пальцами набрал: «Шеф, а деньги?» Ответ пришел через пару минут – еще более туманный. «Заплачу на обучении», – писал шеф.

– На каком обучении? – спросил я Яцека, показывая ему сообщение.

Он пожал плечами. Не знал.

«Каком обучении?» – написал я шефу.

После кебабового пира мы встали с пластиковых стульев и пошли по Иерусалимским аллеям в сторону улицы Маршалковской и метро. В подземном переходе мы с сочувствием взяли по листовке у трех уставших парней, а на «Сковородке» я поймал себя на том, что рефлекторно рассматриваю лица проходящих девушек. Около входа в метро я услышал сигнал сообщения. Я достал телефон и прочитал: «Бартек не говорил? Сегодня в 16, ул. Кручая 21, кв. 32».

Здание, которое мы искали, имело форму буквы Г и длинной стороной выходило на улицу Хожая. Высокий первый этаж со стороны Кручей занимали кафе, поликлиника и магазины. Следующие этажи выглядели жилыми и были отделены от торговой части карнизом с железной баллюстрадкой. Подъезды выходили во внутренний двор, в котором зелень и парковочные места вели борьбу за каждый сантиметр. Квартира тридцать два, как сообщала табличка, находилась на четвертом этаже. Двери со двора были закрыты. На домофоне около нескольких номеров квартир была указана информация о жителях или арендаторах: Спалинские, адвокатская контора, ООО «Интермакс». Однако большая часть кнопок, в том числе под номером тридцать два, оставалась анонимной. Мы позвонили. Домофон издал длинный гудок, а потом затрещал.

– Добрый день, – я наклонился к микрофону. – Мы пришли на… – Меня прервал тихий гудок открываемого замка.

Лестничная клетка была тесной, но чистой – судя по запаху, недавно окрашенной. На полу под металлическим почтовым ящиком лежало несколько рекламок пиццы и других цветных флаеров, что странным образом придало нам уверенности. Мы поднялись на четвертый этаж. Квартира номер тридцать два была прямо напротив лестницы. На двери ничто не указывало на то, что скрывается за ней. Мы постучали. Открыл сам Драбовский. Серые брюки с идеальными стрелками, начищенные до блеска ботинки, динамично стучащие по паркету, рубашка с игриво прикрытым, но все же читаемым логотипом не дешевого бренда, без пиджака, но со слегка ослабленным галстуком – бизнес, большой мир, тяжелая работа.

– Входите, входите! – пригласил он. – Сейчас начнем.

Мы робко вошли и начали снимать ботинки, но шеф нас остановил.

– Бизнесмен без ботинок как слон без хобота, – сказал он отцовским тоном.

Интерьер был чем-то средним между квартирой и офисом: деревянный пол, обувница, старые наклейки с Микки-Маусом на матовом стекле дверей в одну из комнат, но никаких кроватей, шкафов, игрушек и вообще следов обычной жизни. В большой комнате, куда нас провели, единственной мебелью были стулья, расставленные рядами у стены, и белая доска на треноге в углу слева от двери. Часть мест уже была занята. Среди полутора десятка ребят примерно нашего возраста, может, немного старше, мы сразу заметили Бартека и Ушастого. Они даже не стали притворяться, что рады нас видеть. Пробурчали что-то под нос и вернулись к своей беседе.

Рядом с ними мест уже не осталось, поэтому мы сели ближе к доске около высокого худого парня, который сразу же отодвинулся вместе со стулом – то ли чтобы нам было удобнее, то ли чтобы никто не решил, что мы знакомы. Сразу после этого началось обучение. Шеф встал у доски и целую минуту ничего не говорил, только смотрел на нас открытым взглядом, от которого каждому нестерпимо захотелось поелозить на стуле.

– Прежде всего, – наконец заговорил он. – Я хотел бы вас поздравить.

Я мысленно пробежался по своим последним достижениям, безрезультатно пытаясь выбрать то, которое могло бы представлять повод для гордости. Однако шеф избавил меня от хлопот и сам объяснил, с чем нас поздравляет:

– Любой из моих прошлых сотрудников хотел бы сегодня быть на вашем месте. Но дело в том, что мне не нужен любой. Мне нужны лучшие.

Я краем глаза посмотрел на худого соседа. Он выпрямился, потянулся макушкой к потолку и стал похож на тюльпан, который еще минуту назад был подвядшим и вдруг под действием магического удобрения выпрямился и расцвел. Хотя лицо его выражало скромное равнодушие к похвале, глаза выдавали удовольствие.

– Чтобы раздавать листовки, достаточно двух рук, – продолжал Драбовский. – Но это не слишком большое искусство. – Участники обучения захихикали, для этого и была нужна пауза после предыдущего предложения. – Проект, для которого я вас отобрал, требует большего количества компетенций. Креативность, эмпатия, открытость современным технологиям – вот черты, которыми могут похвастаться лишь немногие.