Копье и кость, стр. 55
Виллина, наблюдая за хлопотами жрицы, улыбалась. Излишне она, Линетта, волнуется. Девушка только что-то пробурчала в ответ и, укрыв принцессу с головой над кипящей водой с добавленным пихтовым маслом, велела дышать глубоко.
Тьма окутала Кольдерт покрывалом ночи. Далекое, густое, словно патока, небо ярко сверкало светлячками звезд. Будто кто-то на земле в тысяче-тысяче мест одновременно решил поиграть с небом в солнечного зайчика. Только вместо солнца отсвечивал полумесяц – излюбленный серп язычников. А если вот так чуть наклонить голову, то серп сделается похож на улыбку. Да, улыбку, которой так не хватало Линетте.
Жрица отошла от окна и села у кровати принцессы. К вечеру болезнь усилилась, поднялась температура. Сейчас госпожа уснула, и девушка могла спокойно наблюдать за ней, мечтая об острове и мужчине, назначенном ей Праматерью. Она, кажется, уже догадывалась, кто он.
Ее прервал осторожный стук в дверь – вошел Тройд.
– Как она?
– Небольшой жар, но в остальном ничего серьезного, я думаю. Главное, чтобы жар спал.
Принц кивнул.
– А Норан?
– О, малыш в полном порядке, ваше высочество. Я заходила к нему, он был сыт, сух и, судя по всему, совершенно доволен этим днем.
Тройд улыбнулся, вновь кивнул, прошел вглубь комнаты и сел на один из стульев у кровати жены, близ изголовья.
– Садись, Линетта, не стой.
Жрица примостилась на второй стул. Мужчина молчал и пристально разглядывал лицо супруги. Линетта не смела мешать и зачарованно наблюдала за красотой безмолвного выражения чувств. Тройд очертил костяшками фаланг овал лица Виллины, совсем нежно, чтобы не разбудить. Линетта поежилась. Заметив это, принц отвлекся от жены, поднялся и затворил ставни; перекинул пару поленьев из дровницы в камин, накинул на плечи Линетты шаль супруги.
– Вы очень добры. Благодарю.
– Брось, ты сама добрее к нашей семье больше, чем весь остальной замок, – улыбнулся Тройд. – Я останусь с ней.
– Тогда, полагаю, мне лучше уйти.
– Мне ты не помешаешь, да и вдвоем не так скучно коротать часы ожидания. Но если хочешь спать, иди.
Жрица осталась, правда, через пару часов принц тихонько притворил дверь, подозвал слугу и велел принести еще одно одеяло, которым укрыл девушку.
Королева Гвендиор в очередной раз подошла к окну и воззрилась на верхушки городских стен.
Недавно прокатился по столице слух, будто единственный сын короля Удгара, Агравейн, пал в бою. Видимо, сплетня не лишена оснований – Виллина, узнав о ней, слегла. Но отчего Удгар не прислал гонца с донесением? Почему не просил у дочери надеть траур? Ах да, сказала себе королева, эти еретики не знают траура, не признают черного цвета и верят в перерождение душ. Можно подумать, из рая или ада есть выход снова на землю. Глупости какие!
Страшная у них все-таки вера, если сестра не оплакивает брата, а спустя какую-то пару недель уже смеется, как дитя. Да даже не будь траура, ни одна королева Иландара до сих пор не смеялась так, как дочь Удгара. О небо… Да, что им оплакивать близких, они же, не раздумывая о приличиях, предаются любовным утехам в эти свои праздники плодородия. Умер один родич – зачнем другого, так, что ли?
Королева схватилась за подоконник. Уже ни к чему ни вопросы, ни проклятия, ни уговоры, мольбы или приказы. И даже молитва, кажется, так и не достигла ушей Господних.
Она велела принести письменные принадлежности. Занесла перо над чернильницей и вдруг замерла. Надо было спросить кое-что у Изотты, прежде чем писать. Впрочем, спросить можно и после.
«Преподобная Алианора! – начиналось письмо, которому была уготована дальняя дорога. – Пишу к Вам с глубокой любовью и преданностью той, что вышла из стен вашей священной обители. Вместе с тем я обращаюсь к Вам и как та, в преданности и любви к которой Вы поклялись много лет назад. Темные настали времена для служителей Христовых. Ересь множится, и неугодные Богу расползаются подобно черному поветрию по всей нашей исстрадавшейся стране. Я предприняла множество попыток изменить ситуацию, но безуспешно, язычество сидит на самой вершине власти. А потому, как избранница Божья на роль матери народа, я не имею иного выхода, кроме как поступить согласно велению совести. Полагаюсь на Вашу помощь, настоятельница, и прошу Вас подготовить все к моему скорейшему прибытию. Если Господь будет благосклонен, я прибуду в Гудан в течение месяца. У меня имеется к Вам разговор, который я не рискну изложить в переписке. Да сохранит Вас Пресвятая Дева.
– Изотта! – позвала королева.
– Да, госпожа? – в течение минуты прибыла прислужница.
– Это письмо надо будет отправить с самым верным гонцом настоятельнице Гуданского монастыря.
– Будет исполнено.
– Но прежде присядь. Есть новости из Западного Орса?
– Нет, никаких. Судя по всему, Адани все еще держат пути сообщения.
– Очень жаль. Архон действительно выступил в этой бойне на стороне Адани?
– Да, госпожа.
– Сначала союз с варварами, теперь нападение на Западный Орс… Эти язычники сами расторгают альянс, помогая нашим врагам и уничтожая наших друзей.
– Прошу простить, миледи, но ведь Орс нам не союзник.
– Орс христианин, а все дети Христовы братья, – отрезала королева. – Что насчет Агравейна? Что-нибудь слышно насчет похорон?
– Миледи, не поступало никаких вестей, говорят то же, что и месяц назад: мертв Железногривый.
Вот и хорошо. Куда бы этот громила ни сунулся, везде побеждал. Будь он жив, она, Гвендиор, может, побоялась бы делать то, на что решилась. Но без него не так страшно.
– Займись письмом.
Дождавшись в засадах, пока поселяне засеют зерно на полях окрест замка, Бансабира обложила стены плотным кольцом и терпеливо ждала, время от времени отбиваясь от непрошеных гостей. За два месяца Бансабира взяла две крепости: на первую потребовалось семь с половиной недель, на вторую – ни дня: к ней достаточным оказалось просто подойти, местные подданные Синего дома добровольно капитулировали.
Только к этому сроку вернулся Дан Смелый. Явился с шумом, везя избитого Нера Каамала под одобрительный гомон. Бану сразу велела доложить об этом родственникам мужа – пусть знают, что долг жены она выполнила с честью. Что бы кто ни говорил, ее долг жены именно таков, решила Бану, – в конце концов, Каамалы прекрасно знали, что Нер женится не на хозяйке замка, а на командующем армией.
Нер плакал. Завидев Бансабиру, он практически кинулся ей на шею, обнимал, гладил живот и нес какую-то умилительную чушь. А потом запричитал, что им с Бану непременно надо убраться из лагеря армии: вернуться в чертог отца Каамала и ждать разрешения Бансабиры. Танша прицокивал в душе. Благо свидетелей не было. Проведя с мужем около часа, Бану отослала его в лазарет – пусть осмотрят раны и приведут в порядок. А ей надо поговорить с Даном.
Сияющий, счастливый, приветствуемый войсками, перешагнув порог, Дан померк. Бану не подняла головы от стола и не обратила на это внимания.
– Рассказывай.
– Тану, – протянул Дан до того жалобно, что Бану вздрогнула и подняла взгляд. Мужчина выглядел растерянно и почти испуганно – стоял, пошатываясь, глядел влажными глазами, в которых в разных пропорциях смешались страх, раскаяние и облегчение. – Тану, – проскулил он вновь, захлебнулся воздухом во всхлипе и упал на колени, закрыв лицо руками. Великая Мать Войны и Жизни, он здесь, он вернулся. Что бы танша ни решила, что бы ни сделала – уже не так важно. Важно, что он здесь, в ее шатре. Все позади…
Будет даже здорово, если она решит отстранить его или казнить, – жить с таким грузом на совести невыносимо.
– Лигдам, – сухо позвала тану. Оруженосец послушно вышел. Проводив его взглядом, Бану нахмурилась, неповоротливо встала, приблизилась к Дану. В другой подобной ситуации она бы спросила: «Что за спектакль?» – или: «Какого ты себе позволяешь?!» – но сейчас женщина чувствовала – надо иначе.