Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 49

— Это тебе. — Я протянул букет, соображая, что выгляжу гениально. — Извини. Получилось, что я пришёл с цветами на собственный праздник.

— Это очень в твоём стиле. — Она зарылась носом в розы и посмотрела на меня поверх бутонов. — Прийти на собственный праздник и первым делом поздравить меня. Так, всё, за стол, утка ждать не будет. Я её три часа мучила, она заслужила зрителей.

— Откуда ты вообще узнала? — спросил я, выдвигая ей стул. — Я же не говорил.

— Загранпаспорт. — Лера села и торжествующе расправила салфетку. — Когда билеты покупали, я твои данные увидела. Дата рождения — вторая строчка. Ты бормотал цифры и даже не понял, что сдал мне военную тайну. Я неделю ходила и молчала. Знаешь, чего мне это стоило? Я на переговорах о неустойках молчу легче.

Вот и весь секрет с пузырьками. А я, великий чтец аур, неделю строил версии и запрашивал у самого себя подкрепление. Аналитик внутри тихо сгорел со стыда и попросил его сегодня больше не беспокоить.

— Так вот что ты в ноутбуке от меня прятала.

— Рецепты уток. — Она сказала это с нескрываемой гордостью. — Четырнадцать штук в закладках. Я их сравнивала по отзывам, как поставщиков. У одной утки рекламации были по жёсткости, у другой по срокам приготовления. Взяла ту, у которой рейтинг стабильнее.

— А звонки с террасы?

— Фермерская лавка, девочка с вышивкой. Про вышивку позже поймёшь. — Она махнула рукой в сторону стола. — Всё, хватит разбора операции. Ешь давай, остынет же всё.

Утка вышла тёмной и глянцевой, а корочка резалась с ленивым хрустом — в ресторанах за такой хруст берут отдельные деньги. Рядом стояла молодая картошка с укропом и два салата: овощной и с чем-то хитрым, ореховым. Хлеб Лера достала прямо из духовки, горячий.

— Повара не было, — сказала Лера, следя за моим лицом.

— Ничего себе, — сказал я. — Ты сама всё это сделала?

— Сама. Отпросилась у себя же с обеда, наврала собственному секретарю про важную встречу. — Она налила нам вино в бокалы и подняла свой. — Я, Ген, десять лет ничего не готовила дольше двадцати минут. Сегодня стояла у духовки и понимала, что счастлива, как дура. За тебя. С днём рождения.

Мы чокнулись — стекло о стекло, негромко.

— Я, между прочим, чуть не провалилась, — сказала она, подцепляя картошку. — Помнишь, ты вчера утром в лоб спросил: «Что ты задумала?» У меня внутри всё обмерло. Думаю: всё, вычислил, сейчас дожмёт.

— А снаружи?

— А снаружи я сказала «не скажу» и ушла пить кофе. Переговорная школа, Ген. Держать лицо при слабой позиции — это база, её на первом курсе ставят.

— Позиция у тебя была железная. Я даже близко не подобрался. Версий держал три, все мимо.

— Ну-ка, озвучь.

— Гости. Или новость по бизнесу. Третья была про сюрприз к отпуску.

— То есть собственный день рождения ты в список версий даже не внёс. — Она покачала головой с укоризной, за которой плескался смех. — Это даже трогательно. Запущенный ты у меня.

— Зато день у меня был продуктивный. Мы, пока ты уток сравнивала, мойку решили ставить. И кузовной цех, если завтра с мужиками сговоримся.

— Мойку. — Лера отложила вилку и прищурилась. — В гаражах, которые ты скупал, как грибы?

— В них. Два оказались живыми, грех простаивать.

— Империя растёт. — Она отсалютовала мне бокалом. — Смотри, довыбираешься между уткой и «Диагностом» — я ведь ревнивая. Ладно, сегодня про работу всё, лимит исчерпан. Сегодня ты именинник, а именинники о боксах не думают.

Я ел утку, слушал, как она рассказывает про битву с духовкой, у которой обнаружилось собственное мнение насчёт режимов, и ловил себя на ощущении, которое не мог назвать сходу. Потом назвал. За сорок два года той жизни и тридцать семь (уже выходит, что тридцать восемь) этой у меня впервые был день рождения, к которому человек готовился сам. Руками.

У Макса Викторова дни рождения проходили иначе. Снимали банкетный зал на двести человек, список гостей согласовывала Ира из приёмной. Подарки принимал специальный человек и составлял опись — потом по описи писали благодарности. Артур каждый год произносил тост про «плечо и локоть», и в этом тосте уже тогда стоило бы расслышать подтекст. Из двухсот гостей я лично знал десятка полтора, а рад был, пожалуй, двоим. После полуночи я уезжал с ощущением отработанной смены.

А тут — кривоватые флажки над камином. И утка, которую мучили три часа.

— Так, — сказала Лера, вглядевшись в меня. — Ты сейчас где был?

— Далеко. Уже вернулся. — Я отложил вилку. — Лер, у меня лет двадцать не было настоящего дня рождения. Чтобы вот так — стол, свечи, флажки, человек старался. Я даже растерялся, если честно. Не знаю, куда это положить.

— Никуда не клади. — Она сказала это просто, без нажима. — Носи с собой.

Помолчали. Свечи потрескивали, воск полз по подсвечнику медленными каплями.

— А в детстве как было? — спросила она. — Ну, дни рождения. Расскажи.

Тело ответило раньше меня. Откуда-то поднялась кухня с жёлтой клеёнкой, мама у плиты и пирог — яблочный, с трещинками по краю, который резали ещё горячим, хотя горячим нельзя. Я рассказал ей про этот пирог, про то, как ждал его с утра и как мама гоняла меня от духовки полотенцем, — и уже на середине рассказа перестал понимать, чья это память. У Гены была мама Светлана и жёлтая клеёнка. У Макса — своя кухня и свой пирог, который он видел в последний раз сквозь толщу мальдивской воды. Две памяти легли одна на другую и совпали почти по контуру. Выходило, что обе мои. Я решил не разбираться. Некоторые вещи от разборки только ломаются.

— Яблочный пирог, — повторила Лера задумчиво. — Запомню.

— Это была военная тайна, между прочим.

— Поздно. Ты бормотал — я запомнила. — Она поднялась. — Сиди. Сейчас будет самое страшное.

Самым страшным оказался торт. Она внесла его на вытянутых руках, как сапёр. Торт был домашний, щедро обмазанный кремом; левый борт заметно вело, и крем там лежал маскировочным слоем двойной толщины.

— Корж треснул, — сообщила Лера с достоинством. — Я его замазала кремом, как шпаклёвкой. Толян бы твой оценил технологию. Есть можно, я проверяла на себе ещё днём, до сих пор жива.

В центре торта горела свеча. Одна.

— Одна — это сколько? — уточнил я.

— Одна — это чтобы не считать. Возраст обсуждать не будем, у нас впереди отпуск, там все молодые. Дуй давай. И желание не забудь.

Я посмотрел на огонёк. Желание. Смешно: у человека, который полгода назад как бы умер, с желаниями теперь было туго — всё, что стоило желать, сидело напротив меня, стояло в боксе на Московском шоссе, качалось в кресле-качалке в Дубках и виляло хвостом на улице Ворошилова. Я пожелал, чтобы всё это уцелело. Целиком, без изъятий. И дунул.

Свеча погасла с первого раза. Хоть где-то я сегодня справился.

— Подарок! — спохватилась Лера и вытащила из-под дивана коробку, перевязанную лентой. — Чуть не забыла, представляешь. Весь сценарий репетировала, а кульминацию под диван засунула.

В коробке, под слоем бумаги, лежал фартук из плотной тёмно-синей парусины — с латунными пряжками и карманами, в которые ладонь входила целиком. У нагрудного кармана шла мелкая аккуратная вышивка в одну строчку: «ДИАГНОСТ».

Я держал его в руках и молчал секунд пять, что для меня разговорчивого — срок.

— Тот, что в кладовке, тебе короткий, — деловито объяснила Лера. — И он прабабушкин, между прочим, ему сто лет. А ты у меня готовишь чаще, чем я, надо было это как-то узаконить. Вышивку я заказывала у девочки в мастерской, она спросила, что такое «Диагност», я сказала — семейное.

— Семейное, — повторил я.

— Ну а какое ещё. — Она посмотрела на меня и чуть покраснела, первый раз за вечер. — Меряй давай.

Я надел фартук поверх рубашки и завязал тесёмки. Сидел он как влитой — она угадала и рост, и ширину, и всё остальное.

— А где главный подарок? — спросил я. — Носки где?

— Носки надо заслужить. — Лера обошла меня кругом, оценивая. — Носки — это высшая награда, её к юбилеям дают или только на двадцать третье февраля. Пока походишь так. Хорош, кстати. Утку в следующий раз готовишь ты, у тебя теперь и форма есть.