Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 48

Ладно. До семи у меня была целая рабочая смена, и заняться в ней было чем.

Толян позвонил в третьем часу — они с Палычем закончили обход гаражей.

— Значит, расклад такой, шеф. Два бокса живые. Один вообще огурец: крыша сухая, ворота ходят. Проводку подтянуть да стены побелить — косметика по мелочи, за неделю силами Мишки с Димой сделаем. Во втором повозиться придётся, но стены здоровые и перекрытия целые, Палыч всё простучал лично. Он, кстати, теперь ходит по кооперативу как замдиректора, с блокнотом.

— Пусть ходит, заслужил. А оставшиеся два?

— Там пока больше подходит слово «потом». В одном Васёк такого наследства оставил, что я без прививки от столбняка не сунусь. Лыжа там, кстати, всего одна, я проверял. Куда делась вторая — загадка века.

— Вторую он на память забрал. Хорошо. По людям что?

— Гриша с Саней завтра подъедут, к десяти. Пройдутся по первому боксу, скажут, что им нужно из оборудования. Я списочек составлю с ценами. Мужики настроены серьёзно, у них аренда в Чехове опять подорожала, хозяин совсем берега потерял.

— Отлично. Условия дадим человеческие, пусть считают и переходят. А второй живой бокс — под мойку, однозначно. Вода есть, слив организуем, оборудование там копеечное по сравнению с кузовным.

— Я так же прикинул, — сказал Толян с удовольствием человека, чьи мысли совпали с начальственными без принуждения. — Мойка плюс кузовня плюс наши подъёмники — это, шеф, уже целый комбинат получается.

— Получается. Ты, главное, зарплатную ведомость свою не забудь мне на неделе прислать. Будем пересматривать.

— В какую сторону? — насторожился он.

— В правильную. Работай, Толь.

Я отключился и открыл ноутбук. Раз пошла такая стройка, бумаги должны были идти впереди бетона — этот урок Серпухов вбил в меня проверками надёжнее любой бизнес-школы. Я нашёл в документах выписки из ЕГРН на гаражи, приложил к письму и набрал Ройтмана.

— Геннадий. — Голос у него был бодрый. — Чем порадуете?

— Работой, Герман Аркадьевич. Я вам на почту отправил выписки на гаражи. Хотим ставить там мойку, во втором — кузовной цех, люди наёмные, двое. Мои учредительные бумаги у вас есть. Сведите, пожалуйста, всё в кучу: договоры, оформление людей, коды деятельности в ИП впишите. Чтобы ни одна проверка носа не подточила.

— Проверки нос не подтачивают, Геннадий, они его суют. — В трубке зашуршало: он уже что-то записывал. — Сделаю к четвергу. Позволите наблюдение вслух?

— Давайте.

— Скорость вашего расширения напоминает мне сети шаурмы в нулевые. Те тоже начинали с одного ларька.

— Это комплимент?

— Это профессиональная тревога. Впрочем, шаурма без юриста, а вы со мной. Живите спокойно.

На этом деловая часть дня, по сути, закончилась, и я остался наедине с вопросом, который аналитик грыз с самого обеда. Что она задумала? Ужин с кем-то? Гостей она бы анонсировала. Новость про бизнес? Про бизнес она говорила при мне и с цифрами. Сюрприз к отпуску? До самолёта оставалось всего ничего, могла и что-то отпускное. Я честно повертел варианты минут десять и сдался. Полгода я вычислял людей по лимонной ряби и вкусу меди, а загадку любимой женщины расколоть не мог. Дипломированный специалист, ничего не скажешь.

Одно я знал точно: с пустыми руками в семь вечера являться нельзя. Что бы там ни готовилось, цветы ещё никому не испортили ни одного сценария.

С таксовкой я закончил в шестом часу — с запасом на цветочный и на извечную пробку у развязки. Апрель к вечеру разошёлся, солнце висело низко и било в лобовое, по обочинам зеленело всерьёз. В цветочном у торгового центра я провозился дольше плана: девушка-флорист предлагала «что-нибудь нежное», я просил «что-нибудь живое», и сошлись мы на охапке кустовых роз без целлофанового шума и бантов. Букет лёг на пассажирское сиденье и всю дорогу заполнял салон запахом, от которого хотелось ехать медленнее.

К посёлку я подъехал в половине седьмого и встал на обочине, не доезжая шлагбаума метров двести. Приказ был ясный: не раньше. Полчаса я просидел в машине с букетом на соседнем сиденье, слушая радио и чувствуя себя одновременно женихом, курьером, шпионом и человеком на стрелке. Мимо проехал охранник на квадроцикле, посмотрел на меня внимательно, узнал и кивнул. Я кивнул в ответ. Видимо, мужики, отбывающие время у ворот по приказу своих женщин, входили тут в привычный пейзаж.

Без пяти семь я тронулся. Ровно в семь — Casio на запястье показали 19:00 с честностью прибора, которому нечего терять, — я подкатил к Лериному участку. Ворота поползли в сторону, камера мигнула красным глазком: номер мой здесь давно был вписан в белые списки.

А вот дальше началось странное.

Дом стоял совсем тёмный: ни окна на кухне, ни света над крыльцом. Лериного кроссовера на площадке не было.

Стратег внутри поднял голову раньше, чем я успел его позвать. Полгода новой жизни приучили меня к простой арифметике: тёмный дом там, где должен быть светлый, — это минус. Я перебрал плохие варианты за пару секунд, все до одного. Потом заставил себя перебрать хорошие. Ворота открылись штатно — значит, охрана посёлка жива и система работает. Кроссовер мог стоять в гараже, она иногда его загоняла. А свет… Свет вполне укладывался в загадочное «не раньше семи».

Я заглушил мотор и вышел. Вокруг было тихо, только в соседних дворах жарили что-то на углях да вдалеке тявкала собака. Я взял букет, поднялся на крыльцо и потянул ручку. Дверь подалась — не заперто.

В коридоре стояла тёплая темнота, и в ней жил запах, от которого мой желудок высказался раньше головы: пекли и запекали, причём давно и всерьёз. Страхи отпали сами. Диверсанты не готовят утку.

Я разулся на ощупь, сделал шаг в сторону кухни-гостиной…

И вспыхнул свет.

— С днём рождения, Гена!

Она стояла посреди гостиной — в красивом платье, с распущенными волосами, и лицо у неё сияло так, что люстра могла бы не стараться. За её спиной над камином висела гирлянда из бумажных флажков, чуть кривовато, с провисом на третьем флажке — вешала сама, со стула, я это увидел как наяву. Буквы на флажках были выведены маркером от руки: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ», и на последнем флажке «Я» не влезла целиком и загибалась за край. На столе горели настоящие свечи в подсвечниках, и накрыт он был так, что у меня заломило где-то за грудиной: белая скатерть, два прибора, блюдо под крышкой, салаты, запотевший графин с морсом и бутылка вина.

День рождения.

Я стоял с букетом наперевес, и в голове у меня со скрежетом проворачивались шестерёнки. День рождения. У меня же день рождения в… Стоп. Это у Макса. А у Гены — двадцать седьмое апреля. Я скосил глаза на часы, где под временем жила дата. 27.04. Выходит, сегодня. Мать твою, я забыл собственный день рождения. Ну как собственный — Генин.

Полгода я держал в голове курсы криптовалют, графики проверок, номера машин наружки и дни рождения всех, кого следовало поздравить из тактических соображений. А свой собственный — новый, настоящий, вписанный в паспорт — потерял, как перчатку в маршрутке. Она стояла и смотрела на меня, а я стоял и молчал, и, видимо, вся эта арифметика была написана у меня на лице крупным шрифтом, потому что Лера вдруг рассмеялась.

— Ты забыл, — сказала она с восторгом. — Ты правда забыл! Я всю неделю боялась, что ты вычислишь, а ты просто забыл про собственный день рождения. Ген, ну кто так живёт?

— Я, — сказал я. — Как выяснилось.

— Иди сюда, именинник.

Я подошёл, и она обняла меня — крепко, по-настоящему, уткнувшись куда-то в ключицу. Я стоял, держал её и чувствовал, как отпускает что-то, о чём я даже не знал, что оно было зажато. Полгода я жил в этом теле квартирантом со срочным договором: обустраивал его и защищал, но дату в паспорте считал чужой формальностью. А оказалось, у этой даты есть хозяйка, и она весь день стояла у духовки. Двадцать седьмое апреля стало моим по-настоящему только сейчас, в этой гостиной с кривыми флажками. Интерфейс развернулся во всю ширину, хотя его никто не просил. Плотный тёплый янтарь стоял в комнате от пола до потолка, с золотыми искрами по всему полю, и на языке у меня лежала густая домашняя карамель. Ни единой посторонней ноты. Человек неделю носил в себе этот вечер и сейчас светился от того, что донёс и не расплескал.