Дым и шрам (ЛП), стр. 85
Упоминание имени Эвандера заставило Элирию напрячься, но реакция оказалась не такой острой, как ожидал Седрик. Словно долгая прогулка по этому простому коридору уже помогла залечить часть боли.
— Мне страшно подумать, что произойдет, попади корона в руки Мальхиора, — добавил Седрик.
Элирия прикусила губу:
— А как же Разломы?
— Я… я не знаю. Без доступа к Срединным землям положение в Хейвенсриче станет лишь еще более отчаянным. Нас слишком много для тех земель, которыми мы владеем. Маны слишком мало. Но риск… Если бы только был способ использовать корону, чтобы исцелить земли, и при этом гарантировать, что она никогда не попадет не в те руки…
Элирия посмотрела на него задумчиво, ее губы чуть сдвинулись вбок, и тепло разлилось по его внутренностям:
— А что, если такой способ есть?
— Неужели?
— Когда мы объединили силу за пределами лабиринта, в тот миг мне показалось, что я способна на все.
Что-то встрепенулось в душе Седрика при воспоминании о том, как выглядела Элирия в тот миг — волны мощи, исходившие от нее, то, как она расплела колючую преграду испытания одним движением пальцев. Ее неземное свечение, ее свет, пульсирующий в его собственной груди, словно она была соткана из звездного огня.
Он прокашлялся, затылок обдало жаром:
— Я помню.
К счастью, она, похоже, не заметила его реакции:
— А теперь представь эту магию, увеличенную в десять… в сто раз. С короной, подпитанной такой силой… Думаю, я смогла бы затянуть Разломы и сокрушить границы между королевствами. — Она втянула воздух. — А после этого мы бы избавились от нее — спрятали, похоронили, уничтожили. Что угодно.
— Чтобы ни у кого больше не было возможности злоупотребить ее силой, — с благоговением, уважением и чем-то еще проговорил Седрик.
— Да. Это звучит безумно?
— Нет, — сказал он с широкими глазами. — Я вообще не считаю это безумием. В конце концов, именно с помощью короны королева Дефиния смогла расколоть землю прошлый раз, разве не так?
Элирия замолкла на несколько долгих мгновений. Настолько долгих, что Седрик почувствовал, как нить света в груди тянет его к ней, подталкивая протянуть руку. Чтобы убедиться, что с ней все в порядке, что она в безопасности, что она настоящая. Но он знал: коснись он ее сейчас, тот хрупкий контроль, за который он цеплялся, лопнет.
Ради звезд, как же ему хотелось, чтобы он лопнул!
— Ты бы доверил мне сделать это? — спросила она. Ее голос звучал тихо, неуверенно. Словно она боялась его ответа. Это сжало его сердце, и на секунду он снова оказался во втором испытании, в том темном месте, где Элирия нашла его.
«Как мне знать, что ты настоящая?»
«Не знаю. Иногда я и сама не знаю, настоящая ли я. Но даже если бы у меня был ответ, глубоко сомневаюсь, что на свете есть хоть какие-то слова, способные тебя убедить. Тебе просто придется поверить».
«Поверить тебе?»
«Поверить себе. Ну и да, в идеале, поверить мне за компанию».
«Я не умею».
«Тогда начнем с малого. С одной простой правды».
В настоящем Седрик поморгал.
Его правда заключалась в том, что впервые за то время, что казалось целой жизнью, в нем жила настоящая надежда. Надежда на то, что они выберутся отсюда, что они смогут все изменить. Надежда на то, что его пребывание здесь не было ошибкой или просчетом.
Он не был рыцарем, посланным на войну, которой не понимал. Не был чемпионом лорда Черча, обученным выиграть битву, к которой его никогда толком не готовили. Не был испуганным мальчиком, смотрящим, как весь его мир горит дотла. Прямо сейчас, в этот миг, он был мужчиной, точно знавшим: женщина подле него создана для этого. И он создан для того, чтобы пройти этот путь вместе с ней.
Она знала, каково это — победить тьму. Устоять перед ее искушением. Использовать силу во благо. Спасать, помогать и любить без ограничений.
«Ты единственная среди них, кто достоин», — сказал Эвандер.
И в этом он был прав.
— Одна простая правда, — произнес Седрик, и его голос звучал густо. — Если ты не веришь больше ничему в этом мире, Элирия Лайтбрейкер, поверь тому, что я скажу дальше.
Глаза Элирии расширились при значении этих слов.
— Ты единственная, кому я доверил бы это сделать.
И тогда она улыбнулась — ярко, сияюще, краска расцвела на ее фарфоровых щеках, и Седрик мог бы поклясться, что его сердце пропустило несколько ударов. Золотая нить между ними замерцала, запечатывая трещины в душе Седрика, и он знал без всяких сомнений: что-то сместилось — выковалось навечно — между ними.
— Что ж, ладно, — сказала она, шагая к двери в конце коридора. — Давай закончим это.
Воздух был морозным и свежим. Седрик вскинул голову, впитывая бескрайнюю ночь. Никакое северное сияние не озаряло им путь. Лишь тысяча алмазов, рассыпанных по океану чернильной тьмы.
Земля под ногами вспыхнула — словно звездный свет сверху собрали и вплели в грунт, создавая светящуюся тропу. Она не петляла, не извивалась. Она шла прямо вперед, ведя их к подножию крутого амфитеатра. Каменная чаша, окруженная со всех сторон крутыми ступенями и рядами пустых скамей — словно толпа призраков ждала возможности посмотреть за финальным испытанием.
Испытание Согласия.
В самом центре чаши высился знакомый силуэт, окутанный в белое. Седрик положил ладонь на поясницу Элирии, пока они спускались по ступеням, и с каждым шагом чувство неизбежности все тяжелее оседало на плечах.
Не раз Седрик сжимал пальцы на талии Элирии, будто намереваясь удержать ее от падения. Она фыркала — ее явно раздражало, что он считает ее способной потерять равновесие на обычных ступенях. Она зашла так далеко, что высвободила крылья, расправив их, точно желая доказать свою правоту. Она умеет летать. Ей не нужна помощь, чтобы просто шагать.
Ее реакция вызвала у Седрика тихий смешок, но руку он не убрал. Равновесие было наименьшей из его причин.
Он слишком привык к ощущению ее руки в своей, к тому, как ее прикосновение приземляло его, приковывало к реальности. Она успокоила огонь в его груди, позволила свету там расцвести. Ему требовалось касаться ее. Требовалось ощущать пульс ее крови и магию под кожей, где каждый удар напоминал:
Она настоящая.
Все это наяву.
Мы в финале, и мы выберемся отсюда.
Сама чаша оказалась чистой и пустой, если не считать одинокого пьедестала в центре и облаченной в белое небожительницы подле него.
Одеяния Аурелии были затянуты, капюшон скрывал волосы, хотя лицо оставалось открытым. Затылок Седрика обдало покалыванием при виде подушки, лежавшей на пьедестале. Стеганая, сотворенная из бархата глубочайшего красного цвета, с сияющим самоцветом в центре каждой утяжки. На таких подушках полагается держать нечто драгоценное. Нечто царственное. Нечто королевское.
Но никакой короны на ней не было.
Лишь серебряный кинжал с замысловатой резьбой, высеченной на остром лезвии. Узоры вились вверх по рукояти, где в центре набалдашника был вправлен сверкающий рубин.
Аурелия приковала свой звездный взгляд к Седрику, когда они с Элирией подошли ближе, и это покалывание превратилось в дрожь, проползшую по спине. Рядом с ним Элирия напряглась: ее рука искала его ладонь, а пальцы сжались, едва нащупав его. Она плотно прижала крылья к спине, когда они вдвоем замерли перед небожительницей.
Они затаили дыхание, когда Аурелия заговорила; многослойное эхо ее голоса разлилось в открытом воздухе:
— Вы прекрасно справились, мои чемпионы. Настолько хорошо, что добрались так далеко. Истинное чудо, превосходящее мои самые дикие надежды — видеть вас здесь передо мной сегодня.
Элирия переступила с ноги на ногу, и тревога, пробившаяся сквозь ее привычную стойкость, лишь заставила Седрика нервничать еще сильнее.