Дым и шрам (ЛП), стр. 40

— Вот кто ты на самом деле, — прошептала тьма у самого уха.

— Это неправда, — попыталась выговорить она в ответ.

— Ты всегда была такой. Чудовищем. Порождением мести. Бесконечной тьмой.

— Вон из моей головы! — закричала она в мыслях, и вслух, пока прошлое просачивалось в настоящее.

Элирия рухнула на колени, сжав голову окровавленными руками, пока тени плотно обвивали туловище. Образы в ее разуме искажались и сплетались воедино. Двести лет непрестанной бдительности. Двести лет попыток сделать все — вообще все, лишь бы удержать тьму под контролем, удержать на цепи, похоронить под толщей лет. Два века страха оступиться и ужаса перед тем, что произойдет, если она снова выпустит ее наружу.

Два века, полных сожаления и скорби о тех редких днях, когда это все же случалось.

Мало кто знал. Даже Кит. Шепотки, конечно, ходили. Слухи о том, что произошло на поле боя у замка Люмин. Но не более того. Элирия заперла правду на замок — похоронила так глубоко внутри, что та выплывала на поверхность только в самые темные минуты. Нет, в самые слабые.

За исключением Эвандера..

Он знал и был рядом, когда она оступилась в первый раз. В первый раз со времен Битвы за Люминарию, когда тени вырвались из нее, требуя крови и мести. Это не был порыв, рожденный злобой, она знала. Это был рефлекс. Защита. Аванпост, где она находилась, был почти захвачен: одна из уцелевших ячеек культистов Малакара проникла туда ночью. Хаос стоял невыносимый — воины падали вокруг нее, кристаллические стрелы пробивали крылья и крушили доспехи.

Элирия и без того была вся в крови, изможденная после битвы, чтобы оттеснить врага, попыток вытолкнуть его за пределы аванпоста, чтобы восстановить защитные чары. Она не могла спасти всех. И была настолько занята сдерживанием очередной волны культистов, что не заметила одинокого сангвинага, наступавшего на троих молодых солдат — совсем еще новобранцев, изо всех сил пытавшихся держать оборону.

У них не было ни единого шанса. Она видела это в их глазах — ощущала их ужас, когда маг крови подбирался к ним, а в его руках материализовался светящийся кристаллический меч. Их страх, их отчаяние, их безнадежность. Это сломало что-то внутри нее.

Она почувствовала, как тьма прокладывает себе путь на поверхность. Тьма шептала такие сладкие обещания. Элирия может спасти их. Она может остановить это. Остановить все. Нужно лишь отпустить себя.

И она отпустила.

А когда тьма наконец отступила, когда тени уползли обратно в глубины ее души, не осталось ничего.

Ни сангвинага, которого она намеревалась остановить.

Ни молодых солдат, которых она пыталась спасти.

Она убила их всех.

Эвандер нашел ее потом, сжавшуюся в комок в углу разрушенного двора. Дрожащую, измотанную, сломленную.

Он не вздрогнул.

Не отшатнулся от чудовища, которым она была.

Он прижал ее к себе. Сказал, что она не одна. Что он останется с ней, поможет ей, все исправит.

Элирия знала лучше. Знала, что это не исправить. После содеянного пути назад уже не было.

Но это не помешало Эвандеру попытаться. И двадцать пять лет назад, когда он объявил Элирии, Кит, своей матери и всему поместью Рейвенсвинг, что отправляется на Испытания, чтобы завоевать Корону Согласия — ради славы и страны, ради своего народа — она поняла.

Она поняла, что он делает это ради нее.

Дыхание Элирии перехватило. По ее вине он отправился на Испытания. По ее вине он ввязался в эту безумную погоню за недостижимым призом. Существует ли вообще Корона Согласия? Насколько все знали, Дефиния могла разбить ее на тысячу осколков. Наградой в конце этих бесконечных испытаний могли оказаться всего лишь жалкие крупицы силы. Вряд ли они стоили того, чтобы за них умирать.

Но Эвандер был именно таким. Мертвым.

Из-за нее.

Вина давила на Элирию. Она раздавила ее, прижала к земле. Тени сжимались все плотнее — цепи, затягивающиеся вокруг тела.

— Ты видишь свою силу. Ты знаешь, на что способна, — произнесла тьма, почти любя. Словно то, на что она способна, было чем-то хорошим. Чем-то, чем стоило гордиться. Чем-то, чего следовало желать.

— Прими нас, — мурлыкала она. — Позволь нам сделать тебя той, кем ты всегда должна была стать. Нашим темным оружием. Нашей королевой теней.

На мгновение решимость Элирии пошатнулась. Часть ее — какая-то крошечная, перепуганная часть — хотела поверить тьме. Хотела перестать бороться, перестать пытаться. Тьма даст ей силу. Она заберет этот страх, эту вину. Станет спасательным кругом в море одиночества, непрестанно угрожающем утопить ее.

Останется только сила.

«Нет», — подумала она. Слово прозвучало тихо, лишь шепотом в разуме. Ей нужно вырваться, нужно освободиться от этого. Земля под ней задрожала, пока дикая магия пыталась прорубить путь сквозь тьму: корни вырывались наружу, дико бились. Но тени лишь сжались сильнее, и Элирия закричала от боли, когда они въелись в кожу.

Тьма расхохоталась:

— Ты пряталась так долго. Пряталась на свету. Слабая. Боявшаяся того, кто ты есть на самом деле.

Элирия содрогнулась. Руки дрожали, когда тени скользили сквозь пальцы — ледяные, непреклонные. Онемели руки и ноги, холод проникал в самые кости. Она была слаба. Она боялась. И она так устала бороться.

— Иди. Иди же и прими тьму.

Тени ползли по ее телу, одновременно удушая и даруя укрытие. Они предлагали силу. Они угрожали поглотить ее.

Кровь пульсировала в такт сердцу — сбивчиво, исступленно. Дыхание сбилось: она балансировала на грани капитуляции.

И тут в ее разум пробился голос. Голос, полный тепла, вызвавший в памяти образ черных волос и золотых глаз.

— Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, Элль, — произнес Эвандер. — Ты гнешься, ты истекаешь кровью, но всегда поднимаешься. Не беги от себя. Тебе не нужно прятаться.

Уголки глаз Элирии закололо от этого воспоминания. Эвандер верил, что она стоит спасения. И как бы она почтила его память, его жертву, если бы сдалась прямо сейчас?

Никак.

Она не могла.

Но Элирия не знала, хватит ли у нее сил продолжать борьбу. Годами, веками она пыталась сдержать тень внутри себя. Отвергала ее. Отрицала ее. Прятала ее.

И к чему это привело? Тьма никуда не делась. Элирия все так же тонула в ней. Одержимая ею.

Она никогда не уйдет. Тьма была ее частью.

Что-то сместилось. Тепло — крошечная искра — вспыхнуло в крови Элирии, разошлось по венам медленной, размеренной волной. Оно изгнало холод, пустивший в ней корни, заменив его иным огнем.

Сжимающие путы теней ослабли.

Осознание расцвело внутри — росток, пробивающийся сквозь растрескавшийся камень.

Тьма была не просто ее частью.

Тьма была ею самой.

Тьма принадлежала ей.

Сердцебиение Элирии выровнялось. Она медленно выдохнула. Беснующиеся корни вокруг успокоились. Чернота, удерживавшая ее взор в плену, рассеялась.

— Ты моя, — прошептала она. — Ты — это я.

Тени обвились вокруг нее густым дымом, который осел на плечах, и струйки потянулись по рукам. Наблюдая. Ожидая.

Вспышка сомнения зародилась на краю разума Элирии. А что, если она ошибается? Что, если это окончательно превратит ее в то самое чудовище, стать которым она так боялась?

Она качнула головой, пока слова Эвандера звучали в ушах. Она и так провела целую жизнь в страхе перед своей внутренней тьмой. Боялась того, что та заставит ее сделать, кем заставит стать. Но это никогда не было ее правдой. Это она сама применяла силу. Она никогда не пыталась овладеть тьмой — не по-настоящему. Все, что она делала — это отталкивала ее, запирая свою силу за плотиной, которая неизбежно должна была дать трещину.

Не тени определяли ее.

Это она определяла их.

— Скажи нам, кто ты, — потребовала тьма.

Слезы затуманили взор. Голос окреп:

— Я — Элирия Лайтбрейкер. Призрак. Меня могли надломить, но разбить меня вдребезги не так-то просто.