Дым и шрам (ЛП), стр. 39
Волна чувств, подступившая к груди Седрика, угрожала сломать его. Ему хотелось закричать. Хотелось закричать: «Нет! Не ходи туда!»
Но он не мог.
Вместо этого мальчик шмыгнул носом. Кивнул. И смотрел, как его отец переступает порог в последний раз — снова.
Мать Седрика откашлялась.
— Ну а теперь об ужине, — сказала она, мягко расцепляя его руки на своей талии. — Надеюсь, ты проголодался. Алуэтт приготовила твое любимое блюдо.
В дверь что-то оглушительно ударило, и все тепло словно мигом высосало из комнаты. Снаружи донеслись крики. Мать Седрика замерла на полушаге.
— Лисандр? — позвала она. — Что там…
— Беги, Ленни! — раздался приглушенный голос отца. — Забирай мальчика и…
Слова оборвались, когда входная дверь вылетела петлями наружу. Дерево застонало и расщепилось, сокрушившись о стену. Раздался крик (Седрика?), когда его отец влетел обратно через открытый дверной проем.
Его тело врезалось в одно из кресел перед очагом, опрокинув его.
— Седрик, не надо! — закричала мать. Но Седрик не владел своим детским телом, когда рванул вперед, туда, где упал его отец.
Мальчик рухнул на колени с чавкающим, влажным звуком, очутившись в луже багровой крови, сочившийся из тела отца. Седрик чувствовал, как мать подбежала к нему, чувствовал, как ее руки хватают его, пытаясь утянуть за собой — увлечь в безопасность. Но он не мог шевельнуться. Не мог оторвать взгляд от зияющей раны в груди отца.
В груди, которая больше не поднималась и не опускалась.
Три темные фигуры ворвались через дверной проем, свет очага бликовал на волчьих медальонах, висящих у них на груди. Седрик не мог разглядеть их лиц. Словно воспоминание, этот кошмар, затуманивал их черты. Или, быть может, именно так они и выглядели в ту ночь: их личности были как-то скрыты, а Седрик просто забыл. Точно так же, как забыл то, что произошло дальше.
Предплечье матери обхватило его грудь.
— Вы не получите его, — чеканным голосом произнесла она, прижимая Седрика к себе. В ее другой руке зажатый кинжал. — Вам придется сначала убить меня.
Одна из фигур хохотнула — низким, угрожающим звуком.
— Вы говорите так, будто для нас это проблема, миледи, — произнес он, кивнув на тело отца Седрика. — Но я никогда не любил разбазаривать ценные вещи.
Он кивнул спутникам. Те ринулись в коттедж, вырывая выдвижные ящики, переворачивая мебель. Они что-то искали. Седрик не знал, что именно. Он ничего этого не помнил. В его ушах грохотало лишь сокрушение, грохот, скрежет и отчаянный стук собственного сердца.
Спутники вернулись. Шепнули что-то на ухо первому мужчине.
— Где он? — потребовал он.
Губы матери Седрика искривились в презренной улыбке, хотя по ее щекам текли крупные слезы.
— Вы никогда не узнаете.
Ленты темнейшего алого цвета вырвались из рук мужчины, обвивая тело Седрика, его руки, его ноги, связывая его. Его мать вскрикнула, когда его выдернули из ее объятий, и мужчина притянул мальчика к себе.
Она действовала быстро — быстрее, чем Седрик считал ее способной двигаться. Она подняла кинжал, метилась…
…и замерла как вкопанная.
Седрик ощутил холодный укус стали у своего лица.
А вот это — это он помнил.
Мальчик заплакал.
— Тш-ш, маленький лорд, — прошипел мужчина. — Тебе нужно сидеть тихо, иначе я не услышу, что скажет твоя хорошенькая мама.
— Отпусти его, — умоляла она, прижимая руку к груди. — Отпусти его, и я скажу тебе. Просто отпусти его. Забери меня взамен.
Разбитое выражение ее лица заставило Седрика зарыдать еще сильнее.
— Что я тебе только что сказал, мальчик?
— Стой! — Крик его матери прорезал воздух, когда нож полоснул вниз, вырезая на его губе шрам, который Седрик пронесет через всю оставшуюся жизнь.
И это, знал он, должно быть концом. На этом его кошмары всегда заканчивались. Криком. Кровью. Его мать умрет, а затем Седрик не увидит, не услышит и не почувствует ничего, кроме сладкого облегчения тьмы, теряя сознание от боли.
Но не в этот раз.
Путы исчезли, когда он свалился на пол, обеими руками закрывая лицо. Его кровь была теплой, когда она струйками стекала по подбородку и шее.
Слишком теплой.
Горячей.
Жгучей.
Его лицо горело — горело так, словно было в огне.
Нет. Не его лицо. Пол. Воздух. Дом.
Коттедж был в огне.
Седрик посмотрел сквозь пальцы, его ладони все еще были прижаты ко рту в попытке остановить кровь, смягчить боль раны.
Коттедж горел.
И люди тоже.
Они кричали. Кричали, бились и корчились, раздирая пламя, которое с неумолимым голодом пожирало их плоть. Оно выжигало их одежду, плавило медальоны на груди.
Движение привлекло взгляд Седрика.
Сквозь языки пламени он увидел ее. Она стояла у самого порога, её силуэт вырисовывался на фоне ревущего ада, медальон на шее ярко блестел в свете огня. Он успел уловить выражение ее лица, когда она повернулась — ярость и решимость боролись в ее блестящих глазах. И что-то еще. Что-то похожее на… покорность судьбе?
Кинжал все еще был в ее руке, лезвие отражало пламя так, словно было отлито из расплавленного золота. Она направила его на мужчину — предводителя троицы. Того, кто оставил ему шрам. Того, кто хоть и согнулся от боли, больше не горел.
Но внимание Седрика привлекло не это.
Тень, вившаяся у ног его матери. Струйки черного дыма, поднимавшиеся по ее ногам, огибавшие талию в темнейшем объятии. Воздух дрожал от мощи — мучительно знакомой, точно призрак из какого-то полузабытого сна.
За открытым дверным проемом высилась фигура — объятая плащом, окутанная туманом, покрытая тенями. Четвертый участник этой группы, сумевший разрушить всю жизнь Седрика за одну-единственную ночь.
Помимо его воли, с детских губ Седрика слетели слова:
— Призрак.
Все это время он ошибался. Он не слышал это имя в ту ночь. Он произнес его сам.
Седрик видел, как воплощение зла приближается к его матери, пока та стояла прямо, не ведая об угрозе за своей спиной, даже когда готовилась сразиться с тем, кто был перед ней. Он видел тьму, и его детский разум подсказывал ему, что это Призрак — бабайка, рожденная из теней легенда из предостерегающих сказок, которые ему рассказывали.
И теперь Седрик ничего не мог поделать — только смотреть, как эти тени ползут по телу его матери, закручиваясь все ближе и ближе к ее сердцу.
Она швырнула кинжал в мужчину перед собой. Тот закричал от боли, когда лезвие вонзилось ему в бедро. Ее взгляд снова встретился со взглядом Седрика. Она сказала что-то, чего он не мог услышать, не мог разобрать. Затем она беззвучно выговорила три коротких слова.
Их он понял.
Она улыбнулась той самой всепонимающей улыбкой, предназначавшейся только ему.
За ее спиной фигура сжала кулак, и тени разорвали его мать на части.
— Нет! — закричал Седрик — прошлый и настоящий, ребенок и взрослый.
И тогда тьма хлынула волной, и наконец, наконец-то он перестала ощущать хоть что-либо.
Элирия не знала, как долго сражалась. Не знала, сколько жизней забрала.
Мир превратился в марево из хаоса, пляшущих языков пламени и металлического приторного запаха крови. Тени кружились вокруг нее — опьяняющие, дурманящие. Мысли путались, рассыпались и сливались воедино: лица культистов, которых она продолжала разить на поле боя, крики умирающих, пульсация извращенной силы, бьющей по венам.
Она взмахнула выкованным из тени клинком по широкой дуге, рассекая очередного врага. Тот испарился, обратившись в дымку. Замешательство перехватило дыхание Элирии, когда тела убитых и сражающиеся воины вокруг нее рассыпались — точно пыль по ветру.
И Элирия осталась одна.
Абсолютно, совершенно одна.
Тьма снова опустилась на землю, и эта бесконечная бездна обвилась вокруг нее, кольцом сжимая, поглощая.