Дым и шрам (ЛП), стр. 38

И он действительно помнил.

Как бы он ни пытался, он никогда не сможет забыть.

— Невозможно… — прошептал он. Ветерок ласково коснулся лица, заставив качнуться ветви вишневого дерева перед коттеджем. Крошечные бело-розовые лепестки закружились в воздухе — душистый снег, укрывающий волосы Седрика и липнущий к щекам. К его мокрым щекам.

Он грубо смахнул слезы тыльной стороной ладони и сделал шаг назад. Твердая рука схватила его за предплечье, узловатые пальцы впились в плоть. Алуэтт была удивительно сильна для своего возраста. Седрик помнил это. Теперь он помнил и ее саму. Из глубины живота подступил стыд за то, что он не узнал ее сразу. Преданная служанка его семьи, няня, помогавшая его растить и остававшаяся с ними до тех пор, пока…

— Это нереально, — качнул он головой. Не могло быть правдой.

— Разве то, что формирует нас не реально? — спросила она, отпуская его руку. Кожу в месте хватки покалывало. — Иди же, дитя. Они ждут тебя.

— Никто меня не ждет, — сдавленно проговорил он. Его взгляд метнулся к двери — он полусознательно ждал, что она распахнется, что родители выбегут навстречу, что Испытание раскроет очередную извращенную манипуляцию с его памятью.

И почти надеялся на это.

Грудь заполнило чувство, похожее на ужас.

Но ничего не произошло. Ничто не шелохнулось. Коттедж стоял неподвижно, безмятежно. Точно так же, как и в ту ночь.

Воздух вокруг сгустился. Седрик неожиданно начал задыхаться. В груди нарастало давление — слишком сильное. Доспехи, должно быть, давили на…

Он не носил доспехов, вспомнил он.

Седрик зажмурился. Попытался унять бешеное сердцебиение, сбить паническое дыхание. Не вышло. Не получалось. Ему казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди от того, как сильно оно колотилось.

Ему хотелось расхохотаться. Надо же: его погубит не темный зверь, не дракон и не орда гнарлингов. Его прикончит собственное предательское тело. Великий чемпион умрет от сердечного приступа прямо здесь, и единственным свидетелем станет призрак.

До ушей донесся теплый голос. Певучий, мягкий, полный жизни. Седрик узнал его мгновенно. Он заполнил каждый затаенный уголок его разума, его души.

Он и не думал, что услышит его снова.

И когда этот прекрасный голос запел нежную, ласковую песню, его сердцебиение наконец замедлилось. Плечи опустились. Дыхание выровнялось.

Когда он снова открыл глаза, дверь бесшумно распахнулась. Золотистый свет вылился в ночь. Вдалеке еле слышно раздался смех. А где-то в глубине дома мать Седрика продолжала напевать колыбельную.

Прошлое Седрика обрушилось на него волной болезненных воспоминаний. Он мог видеть его, осязать его запах, чувствовавть его вкус. Свежий хлеб, остывающий на подоконнике. Сильная рука отца, сжимающая его плечо, ерошащая волосы. Льняные локоны матери, рассыпанные по спине, пока он гонялся за ней вокруг вишни.

— Иди, — подтолкнула его Алуэтт, и ее голос вернул Седрика в настоящее. Иллюзия была настолько живой, воспоминания настолько манящими, что на мгновение он почти согласился. Почти шагнул за порог.

Но правда о том, что кроется за этой дверью, таилась прямо под поверхностью — осколок стекла, готовый полоснуть по живому. Он не мог войти, не мог встретиться с тем, что, как он знал, ждало его внутри.

С концом его мира.

— Я не могу, — прорычал он, отшатнувшись от Алуэтт. Вытащив жетон из-под воротника, он мысленно шепнул древнюю команду и взмахнул рукой в сторону дома. Чешуйки синей краски осыпались с двери, когда та с грохотом прижалась к косяку и захлопнулась.

Он повернулся к деревьям, отчаянно пытаясь отыскать тропу, по которой они пришли сюда. Он вернется. Наверняка противоположная сторона того золотого зеркала лежит где-то в конце моста. Лучше встретить бесконечную бездну, чем это безумие.

Но куда бы он ни поворачивался, сколько бы шагов ни делал, Седрик снова и снова оказывался лицом к коттеджу.

Дверь отворилась шире, маня его. Призывая его.

— Ты не сможешь сбежать от этого, дитя мое, — произнесла Алуэтт тоном, холодным как зимний мороз. — Встреться с тем, что сломало тебя. Встреться со своей правдой.

Правда. Эти слова пробили страх Седрика.

«Сбрось свои щиты, чтобы явить свою правду».

Это все еще было испытанием. Испытанием Духа, как называл его Арбитр. Проверкой правды, испытанием воли.

Он выживал так долго — он пережил ту ночь — не для того, чтобы оступиться сейчас.

Сердцебиение било в ушах словно боевой барабан, пока он двигался к дому. Проходя мимо, он заглянул в оконное стекло, обрамленное плющом. Изнутри на Седрика смотрело испуганное, заплаканное лицо мальчика. В широко распахнутых золотисто-карих глазах читался страх.

А затем с тошнотворным рывком Седрик больше не смотрел в окно снаружи. Он смотрел из него наружу.

Комнату озарило теплое свечение. В очаге потрескивал огонь, перед ним стояли два потертых, уютных кресла. Запах жареного мяса и пышного хлеба забил ноздри Седрика, и его маленький живот заурчал.

— Седрик! — позвала мать, ее голос звучал легко и музыкально. Он обвился вокруг легких Седрика, выжимая весь воздух из груди. — Иди со мной, милый. Мы как раз собираемся ужинать.

Он повернулся. Увидел эти сияющие глаза цвета морской волны. Совсем как у Седрика, ее радужки обрамлял тонкий золотистый ободок. И на миг он не знал, что делать. Не знал, бежать ли снова, пытаясь вырезать себя из этого живого воспоминания, пока оно не превратилось в кошмар, или принять его. Обнять ее.

Его шаги часто застучали по деревянному полу, когда Седрик бросился в объятия матери.

— Ох, надо же! — воскликнула она, хватаясь за кухонный стол для опоры, когда Седрик врезался в нее, едва не сбив с ног. — Что это с тобой, мой маленький феникс?

Он пробормотал что-то невнятное ей в живот. Прошло несколько мгновений, прежде чем он наконец поднял голову. Мать ласково и все понимающе улыбалась ему — той самой улыбкой, которая, казалось, всегда предназначалась только для него.

Она была точно такой, какой он ее помнил. Соломенные волосы, свободно спадающие на плечи. Золотой кулон, который она никогда не снимала с шеи. Едва уловимый аромат лаванды. То, как она завязывала фартук — накрест поверх платья, бантиком спереди.

Но были и вещи, которых он не помнил. Или, возможно, это было то, на что он просто никогда не обращал внимания в детстве. Что тогда ничего для него не значило. Вроде темных кругов под ее океанскими глазами. Вроде кинжала, который она носила на бедре — носила всегда, вдруг понял он.

Седрик не знал, что все это значит.

Он знал одно: руки матери были теплыми, когда обнимали его маленькое тело. Она была теплой. Она была живой.

И она явно тревожилась из-за того, почему Седрик все еще цепляется за нее.

— Что стряслось, родной? — спросила она, и уголки ее губ опустились.

Ему хотелось покачать головой. Ему не хотелось говорить ничего, что могло бы поставить под угрозу этот миг, что заставило бы мать отстраниться или уйти. Он хотел остаться в ее объятиях, здесь и сейчас, в прошлом, настоящем или чем бы это ни было, навсегда.

Но его маленькая голова кивнула, на глазах выступили слезы, и Седрик понял, что не управляет своим телом.

— Я испугался, — сказал он тонким детским голосом. — Мне показалось, я видел кого-то снаружи.

Каждая мышца в теле матери напряглась в ответ на его слова. Ее взгляд устремился куда-то за голову Седрика, от прежней улыбки не осталось и следа. Но затем она смахнула прядь волос с его лица и взяла его за подбородок большим и указательным пальцами:

— Я уверена, там никого нет. Но если бы и был, он наверняка увидел моего храброго, сильного мальчика, стоящего на страже у окна, и пустился наутек.

За его спиной тихо прозвучали шаги тяжелых сапог, и большая сильная рука опустилась на плечо Седрика.

— Почему бы мне не пойти и не проверить, просто для того, чтобы убедиться? — Отец подмигнул ему, когда Седрик встретился с ним взглядом — самым глубоким, самым теплым карим цветом. Зеркало взгляда Седрика.