Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 72

– И зачем тогда китаец приплел его к нашему чаепитию? – прищурился я.

– Проверка, – уверенно ответил переводчик. – О вас по городу ползут самые невероятные слухи. Никто не верит, что молодой дворянин способен в одиночку, без серьезной поддержки, проворачивать столь масштабные дела. Все пытаются понять, кто стоит за вашей спиной.

– А‑а‑а‑а… Так господин Ван решил убедиться, не торчат ли из‑за моей спины генеральские уши? – хмыкнул я, мгновенно уловив суть.

– Именно. Ван прощупывал почву. Вдруг Хорват пытается вернуть утраченные позиции чужими руками?

– Хитро, – констатировал я. – Ладно, с высокой политикой разобрались. Вернемся к делам насущным. Что там с нашим заброшенным пивным заводом? Князь, просветите‑ка меня насчет этих хунхузов. Что вообще за публика? Я понял – они бандиты, но звучит это как‑то слишком размыто. По нашим временам в бандиты можно кого угодно записать.

– Хунхузы, Павел Александрович, – это не просто уличная шпана. Они превратились в настоящую теневую империю. Государство в государстве. У них строжайшая иерархия, свой тайный язык и круговая порука. Половина китайских торговцев Харбина платит им долю за спокойствие.

Рассказ грузинского князя рождал в памяти до боли знакомые ассоциации. Плата за спокойствие, своя иерархия, теневые схемы. Идеальная калька с любой «бригады» образца девяносто пятого года.

– Организованная преступность, значит, – усмехнулся я. – А что представляет из себя этот Ли Хай‑лэ?

– Личность крайне примечательная. И опасная. Он известен под прозвищем Хэй Да. Черный Секач. И кабан тут вовсе не при чем. Секач именно в смысле холодного оружия.

Тимофей на облучке громко «крякнул». Видимо, из‑за столь колоритной клички вожака хунхузов. Но оборачиваться не стал. Естественно, вахмистр внимательно слушал и запоминал каждое слово Михаила.

– Звучит зловеще, – констатировал я. – Чем же он заслужил такое прозвище?

– За методы управления, – грузинский аристократ поморщился. – Говорят, пару лет назад его казначей попытался утаить часть серебра из общего котла. Ли Хай‑лэ лично отсек ему кисти рук топориком прямо на глазах у всей банды. Он не прощает предательства, не оставляет должников и ненавидит, когда с ним пытаются юлить. Черный Секач держит Старый Харбин в железном кулаке. Даже местная полиция предпочитает обходить территорию пивного завода десятой дорогой.

Рассказ Михаила окончательно дорисовал картину в моей голове. Общий котел – это общак. Показательная расправа над крысой – стандартная акция устрашения для поддержания авторитета.

Ли Хай‑лэ не отмороженный маньяк. Он расчетливый и жесткий лидер преступной группировки. С такими людьми бесполезно говорить с позиции силы, если за твоей спиной нет роты солдат с пулеметами. И то не факт, что поможет эта рота. Зато они отлично понимают язык выгоды и конкретных предложений.

– А как же знаменитые китайские Триады? – прищурился я, – Разве они не должны делить территорию с этим Ли Хай‑лэ?

Манджгаладзе покачал головой.

– У них негласный паритет. Разделение сфер влияния. Триады – это опиумные притоны, игорные дома и бордели Фуцзядяня. Они предпочитают тишину, взятки и связи в управе. А хунхузы Секача – грубая, неконтролируемая сила. Настоящая маленькая армия. Триадам проще купить у Ли Хай‑лэ партию контрабандного спирта или нанять его головорезов для грязной работы, чем пытаться выбить этих бандитов из промышленной зоны.

– Значит, юлить не станем, – я поправил повязку под костюмом, рана вновь напомнила о себе легким зудом. – Предложим Черному Секачу хорошую сделку. Авторитеты умеют считать деньги, князь. Главное – правильно зайти и не дать слабину в первые секунды общения.

Пролётка со скрипом пробиралась сквозь узкие улочки Сянфана. Мы вот‑вот должны были оказаться на месте. Я понял это, потому что извозчик начал нервничать. Он все время крутил головой по сторонам и даже немного ближе подвинулся к Тимохе. Видимо, мрачный вахмистр внушал извозчику надежду, что тот выберется отсюда живым и невредимым.

– Вы знали, князь, – заговорил вдруг Михаил, – Что Харбин по праву считался пивной столицей Дальнего Востока? Еще на заре века предприимчивые русские, немцы и чехи устроили здесь настоящий бум. Застроили окраины капитальными варочными цехами. Однако коммерческая сказка продлилась недолго. Сперва по Старому городу катком прошлась маньчжурская чума тысяча девятьсот десятого года. Выкосила слишком много людей, некому стало работать. Следом грянула Великая война, революция и царский сухой закон, разом уничтоживший экспорт. Все рухнуло. Многие грандиозные предприятия попросту обанкротились.

– Любопытно… – протянул я вглядываясь в появившуюся впереди мрачную цитадель из красного кирпича с закопченной трубой, уныло смотрящей прямо в небо.

Извозчик остановил пролётку у массивных железных ворот. Едва мы с Михаилом ступили на хрустящий снег, возница вдруг отчаянно стеганул лошадь кнутом, намереваясь умчаться прочь от бандитского логова.

Да не тут‑то вышло. Тимофей, едва успевший спрыгнуть с облучка, рванулся наперерез и мертвой хваткой вцепился в уздцы. Лошадь испуганно всхрапнула, задрав морду. Сапоги вахмистра с хрустом проехались по обледенелой колее. Пролётка встала как вкопанная.

– А не попутал ли ты чего, любезный? – прорычал Тимоха, надвигаясь на перепуганного мужика. – Тебе уплачено за дорогу в оба конца.

– Ваше благородие! – взмолился бледный извозчик, – Уговору про Старый завод не шло! Тут же хунхузы, зарежут к чертовой матери!

– Остынь, Тимофей, отпусти животину и ее владельца, – велел я телохранителю. – Дай ему сверху пару монет. Пусть отъедет за угол и ждет там.

Казак неодобрительно крякнул, однако полез за пазуху. Выудив серебро, он с силой впечатал монеты в дрожащую ладонь возницы.

– Держи. Но учти, сбежишь – из‑под земли достану и ноги вырву, – пообещал Тимофей.

Дождавшись, пока пролётка спешно скроется за углом кирпичной стены, казак недовольно проворчал себе под нос:

– Развелось проходимцев, охочих до чужого добра. Денежки‑то с потолка не сыплются…

Мы двинулись к запертым створкам ворот. Правая рука Тимофея привычным движением нырнула под пальто – не то за кинжалом, не то за маузером. Пришлось жестко ткнуть казака в спину, чтоб он не спровоцировал конфликт раньше времени.

Испытывал ли я страх в этот момент? Ну, не псих, конечно. Вполне здоровые опасения имелись. Однако, если мои расчеты верны, мы уйдем отсюда живыми и совершенно невредимыми.

Стоило нам оказаться возле встроенной в ворота калитки, она со скрипом отворилась. Из‑за дверцы вразвалочку вышли двое. Один – скуластый китаец в безразмерном стёганом ватнике. Второй – здоровенный детина славянской наружности в засаленном тулупе. Лицо у русского было весьма выразительное. По таким лицам обычно каторга плачет.

– Куда прёшь!! – гаркнул детина и смачно сплюнул на утоптанный снег, – Чего надобно, господа хорошие?

– К старшему вашему, – ровно произнес я. – Передай Черному Секачу, что князь Арсеньев пожаловал. Разговор имеется.

Бандит громко шмыгнул носом. Уставился на меня. Почти минуту так и стоял молча, пялясь в оба глаза.

– Арсеньев? Тот самый? – наконец отмер здоровяк, – Брешешь! Чего бы его сиятельству делать на нашей земле?

– Я тебе сейчас, морда ты разбойничья, язык отрежу за неуважение к князю, – пообещал Тимоха, делая шаг вперед.

Детина попятился, смерил взглядом нашу троицу, почесал с неприятным звуком подбородок. Затем коротко, сквозь зубы тявкнул что‑то по‑китайски своему напарнику.

Скуластый проворно шмыгнул за калитку. Ждать пришлось недолго. Минуты через три китаец высунулся обратно и махнул рукой.

– Заходите, – буркнул русский, отступая в сторону. – Только без глупостей. Руки держать так, чтоб я видел.

Просторная территория, зажатая между высокими кирпичными стенами, напоминала цыганский табор в вольной интерпретации и при полном отсутствии женщин.

Я начал сканировать обстановку, пытаясь понять, как здесь все устроено.