Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 194

– Хорошо? – переспросил на автомате, – Да, наверное действительно хорошо.

Помолчали еще пару секунд. Причем молчание было настолько естественным, что не напрягало ни меня, ни Гастона. Будто мы с ним старые друзья, которые вышли покурить на порожки.

Я повернул голову, наблюдая за этим странным человеком. Хотелось рассмотреть его повнимательнее. В кабаке нам было явно не до подробного изучения друг друга.

Выглядел Гастон лет на тридцать, может, чуть больше. Война людей старит. Светлые волосы налипли на лоб. Скулы острые. Правая щека рассечена – тонкий, ровный шрам, явно от полевого хирурга. Под распахнутым воротом – белый рубец на ключице, шире пальца. Знатно французу досталось в свое время.

– Почему ты вмешался, князь? – спросил он внезапно.

Я удивленно поднял брови. Не совсем понял контекст вопроса. Вмешался конкретно куда? В ситуацию, когда танкиста могли отправить к праотцам? Или вообще в драку?

– Ты хотел вытащить меня, – уточнил Гастон. – Я это сразу почувствовал. Мне оставалась peut‑être минута. Может, две. И ты не дал им нанести удар. Зачем?

– Ты мне нужен, – ответил коротко, будто речь шла о чем‑то обыденном, вполне ожидаемом.

– Я? – Гастон криво усмехнулся. Затянулся, выдохнул в сторону. – Ты уверен, князь? Пьяница из «Убежища»? Ridicule.

– Совсем ничего смешного, – прокомментировал я последнюю фразу лягушатника, сказанную на французском, – Ты же танкист, верно?

Гастон замер. Не вздрогнул – именно замер. Папироса остановилась на полпути к губам. Дым потёк между пальцев. Мой новый знакомец явно не ожидал именно такого вопроса. Более того, данная тема его почему‑то сильно поддернула.

Француз медленно повернул голову ко мне. Впервые за весь разговор посмотрел прямо в мое лицо. Глаза у него оказались серо‑голубые, очень светлые. На фоне красных из‑за полопавшихся сосудов белков это особенно выделялось.

– Кто тебе сказал? – мрачно поинтересовался Гастон.

– Михаил, – кивнул я в сторону, куда удалился Манджгаладзе.

– И что, mon prince , тебе нужен танкист? В Харбине?

– У меня есть танк. Логично, что для танка необходим человек, который умеет с ним управляться.

Честно говоря, не хотелось пускаться в долгие витиеватые объяснения, где надо издалека подходить к основному вопросу. Не было сил на все эти пляски с бубнами. Поэтому и рубанул как есть.

Француз смотрел на меня, не моргая, несколько секунд, а потом начал смеяться. Тихо, без звука. Только плечи затряслись, и из груди пошёл сиплый сдавленный звук, который постепенно перешел в громкий хохот. Пришлось ждать, пока этот белобрысый кретин наржется.

– Le tank , – выдавил Гастон наконец. – В Харбине. У русского князя. Бордель, тиф, опиум – у всех есть. А у этого – tank. Quelle merveille .

– «Рено». ФТ‑семнадцать, – сказал я ровно. – Башня крутится. Пушка тридцать семь миллиметров, короткоствольная. На ходу. Под брезентом стоит в товарном вагоне. Могу показать.

Гастон резко, в одно мгновение, стал серьезным.

Смешок оборвался, словно лопнула перетянутая струна. Взгляд моментально приобрел свинцовую твердость, выдавая человека, привыкшего смотреть смерти в лицо через узкую смотровую щель бронелиста. Профессионал проснулся, задвинув забулдыгу далеко на задний план.

Гастон смотрел на меня и вообще не замечал, как тлеет папироса. Жар уже подобрался к пальцам, но лягушатник этого не чувствовал.

Я наклонился к нему, аккуратно вытащил окурок, бросил в снег. Француз даже не моргнул.

– ФТ‑семнадцать, – повторил он медленно. Тихо, для себя. – Char Renault. Le char de la victoire .

– Колесница победы? – я небрежно пожал плечами. – Возможно. Не знаю. Если вы считаете его таковым, на здоровье. Знаю одно: у меня есть тяжелая боевая машина, и мне нужен человек, который расскажет, что с ней делать. Как заводить, заправлять, чинить, стрелять. Я не прошу воевать за князя Арсеньева. Было бы неплохо, если бы ты научил моих людей. Тебе будут платить, кормить, одевать. Хорошая сделка, не находишь?

Гастон прищурился, будто пытался просканировать мое нутро.

– Сколько ты в Харбине, князь?

– Чуть больше месяца.

– А я – год и три, – француз покачал головой. – Видел слишком многое в этом городе. И мне не верится, что у тебя есть танк.

– Хорошо, покажу тебе. Как только дождемся конца операции и будет понятно, что с Тимохой.

– Я был под Суассоном, – сказал вдруг Гастон, не глядя на меня. – Двадцать второе июля восемнадцатого года. В колонне сорок одна машина. Quarante et une . Из моего взвода вернулись всего лишь две. Моя и Жоржа. Жорж умер через неделю в госпитале. От ожогов. Я – vivant . Жив.

Он поднял руку, провёл пальцами по белому рубцу на ключице. Раз, второй. Будто проверял, на месте ли шрам.

– Потом пил. Хорошо пил. Потом сюда уехал. Здесь тоже пил. Сегодня в кабаке думал – ça suffit . Кончусь. И ладно.

Повернул голову, посмотрел мне в глаза.

– А потом пришёл ты. И сказал – Renault . Посмотрю. Если правда – посмотрю. И ещё, князь. Твой казак… – он кивнул в сторону лазарета. – Если выживет – это будет правильно. Я тебе должен. Я плохо умею быть должен.

Он поднялся, собираясь что‑то сказать еще, но не успел.

Дверь лазарета открылась. В проёме показался Лебедев. Лицо доктора было серого цвета. Не бледное, а именно серое, землистое. Так выглядят люди, которые только что отработали на пределе. Фартук в чёрно‑бурых разводах, на лбу – мокрая, прилипшая прядь. От Сергея Петровича остро несло спиртом, кровью и едкими травами Шэня.

Он посмотрел на меня. Открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Я за эти секунды чуть не тронулся умом, честное слово.

– Жив, – наконец произнес Лебедев, потёр переносицу. – Вытащили. Тесак встал удачно, прошёл между десятым и одиннадцатым рёбрами. Лёгкое не пробил, что само по себе чудо. Но ушёл вниз, задел печень. Не насквозь – по краю, рваная рана. Кровотечение остановили. Пришлось повозиться, ваше сиятельство. Если бы не снадобья Шэня – не остановили бы вовсе. Я ушивал печень кетгутом, как мог. Это не операционная Склифосовского, князь. У меня было два зажима, одни щипцы, тампоны и пальцы Манью.

Сухие медицинские термины падали в тишину двора увесистыми камнями. Лебедев едва стоял на ногах, цепляясь непослушными, сведенными судорогой пальцами за дверной косяк. Врач совершил невозможное – удержал жизнь пластуна в истерзанном теле на чистом упрямстве и китайской фармакологии.

Сергей Петрович перевёл дух, затем продолжил.

– Зашили. Селезёнка целая. Кишечник целый. По меркам того, с какой раной его привезли, это даже не чудо. Это просто никак не должно было сложиться. А сложилось.

Корф, который возник за спиной доктора, едва тот вышел на крыльцо, тихо выдохнул.

– Но, – сказал Лебедев.

Вот оно. Как обычно в подобных ситуациях всегда бывает то самое долбаное «но».

– Крови потерял очень много. Шок. С печенью так не шутят, ваше сиятельство. Это не порез на руке. Заживает медленно, и если разойдётся шов или начнётся внутреннее воспаление – мы об этом узнаем уже поздно. Самые тяжёлые – следующие трое суток. Переживёт их без жара выше тридцати девяти, без новой крови во рту – будет жить. Постепенно встанет на ноги. Если нет – сделать в таком случае мы уже ничего не сможем. Никто в Харбине не сможет. Тут не вопрос инструментов, тут вопрос организма. Сепсис, кровотечение из печени. Эти вещи никто не лечит.

– Понял, – кивнул я после короткой паузы, – Что с сознанием?

– В себя пока не приходил и придет не скоро. Эфир, плюс Шэнь добавил своих составов. Тимофею нельзя сейчас вообще двигаться, даже моргать лишний раз нежелательно. Поэтому проспит сутки. Может, больше. Это даже хорошо.

Лебедев помолчал. Добавил тише:

– Манью с ним останется. Шэнь тоже. Они меня выгнали – честно говорю, выгнали. Сказали – теперь не доктор нужен, теперь травы и руки нужны. Я не спорил. Они в этом сильнее меня.