Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 193

Никаких слёз или трясущихся губ. Просто стоит и формулирует свою претензию к мирозданию через меня. Потому что я – самый главный и самый старший с точки зрения мальчишки. Не по возрасту, а по статусу.

– Будет учить. – Мой голос даже не дрогнул. – Никуда он не денется.

Пацан кивнул, развернулся и пошёл обратно по коридору к выходу из лазарета.

Я поднёс кружку к губам, сделал глоток. Чай был сладким, до приторности. Шаховская не пожалела сахара, как для тяжелобольного. А потом отчётливо понял одну вещь.

Больше не буду жалеть этот город. Никаких вторых шансов. Никому. Никаких «ну попугал и хватит».

Я не хотел войны с Бао Гуйцином – он начал сам. Я не искал конфликта с Хондзё – он явился ко мне без приглашения. Я дал Дину Сяну возможность нормального партнёрства – он выкинул фокус, наплевав на все договорённости.

Хватит.

Теперь я без ограничений буду применять те же методы, что и они. Только жёстче. Потому что у них за спиной – должность, армия, государство. А у меня за спиной – мои люди. И больше ничего. Но за них, за этих людей, буду рвать глотки зубами. Игры закончились, теперь всё по‑взрослому.

Глава 4

Еще минут десять я, как дурак, топтался около операционной. Сидеть на месте надоело, поэтому вышагивал по коридору то в одну, то в другую сторону. В итоге не выдержал и двинулся к выходу из лазарета. Сил больше не было метаться перед дверью, прислушиваться к каждому шороху и надеяться, что Тимоха останется жив. Тем более что повлиять на ситуацию никак не могу. Хоть убейся лбом об эту чертову дверь.

Корф сопроводил мой уход лишь коротким, понимающим кивком. Старый кадровый офицер повел себя безукоризненно: ни единого вопроса, ни попытки увязаться следом. Селиванов, застывший тенью у противоположной стены, тоже благоразумно промолчал. Молодцы, знают, когда не надо лезть к «его сиятельству». Я сейчас сильно на взводе, мог бы послать и одного, и второго.

Толкнул створку, буквально вывалился на улицу. Хотелось втянуть носом свежего воздуха, чтобы он избавил меня от навязчивого запаха эфира и медикаментов, которые впитались в каждую пору моего тела. Ну и тупо проветрить голову. Башка стала тяжелой, мысли в ней не просто залипли, как мухи в янтаре, они буквально трепыхались на последнем издыхании. Переживания за вахмистра выпили последние силы. Если не сделаю что‑то, пусть даже просто выйду на улицу, тронусь умом.

Двор лесопилки снова ожил, но один черт не выглядел таким, как раньше. Что‑то изменилось. Первый шок от случившегося сошел на нет, люди больше не стояли столбами, открыв рты. Неподалеку от медчасти рабочие стучали топорами, но как‑то вяленько, без обычного энтузиазма. Женщины таскали воду в кухню. Но лица у них были такие, будто они уже похоронили кого‑то из близких. В общем, в воздухе отчетливо чувствовалась тревога и затянувшееся ожидание. Даже при том, что все члены общины упорно пытались заниматься делом.

Кровавый след, который мы оставили, пока перетаскивали Тимоху на импровизированные «носилки», исчез. Его присыпали свежим снегом. «Додж» тоже больше не маячил посредине двора. Так понимаю, его отогнали в дальнюю часть лесопилки. Надо завтра отправить тачку Попандопулусу. В конце концов, грек не виноват, что его забегаловка стала тем местом, где Тимохе нанесли удар.

По большому счету, вообще никто не виноват. Кроме меня. Не будь я таким самоуверенным ослом, беды можно было избежать. Тимоха прикрыл меня. Именно меня. Мне не стоило ломиться в самую гущу драки. Жаль, что сделанного не вернешь.

А вот Гастон никуда не делся. Все так же сидел на крыльце. Единственное, что изменилось – на его плечи был накинут овечий тулуп. Похоже, подсуетился кто‑то из моих управленцев: Шаховская или Селиванов.

Француз молча пялился в одну точку и на мое появление никак не отреагировал.

Сидел танкист, сгорбившись, запахнув полы тулупа, словно пытался отгородиться от внешнего мира. В иной ситуации стоило накормить парня и отправить спать. Сейчас этот надломленный войной иностранец казался островком застывшего равновесия в окружающем хаосе.

Я сунул руку в карман брюк, вытащил серебряный портсигар. В последнее время таскал его с собой исключительно потому, что часто приходилось встречаться с всевозможными «боссами». То китайские чиновники, то мафиозные авторитеты. Не жизнь, а сплошные переговоры и разборки. В таких ситуациях крайне уместно иметь при себе папиросы. Вовремя предложенный перекур не раз в моей прошлой жизни спасал самые сложные ситуации.

Сел рядом с Гастоном на порожки, выудил одну папиросу и протянул ее французу.

Танкист покосился в мою сторону, молча взял предложенное курево. Пальцы у него еле заметно дрожали. Не от страха, пережитой драки или волнения. Хрен там. Это была характерная дрожь, которую я видел у парней, вернувшихся с Чеченской. То самое пресловутое ПТСР. Гастон воевал, такое в два щелчка из памяти не сотрешь. Остались неизбежные последствия.

Чиркнул спичкой. Дал ему прикурить.

Со стороны ворот послышался скрип открываемых створок, на территорию лесопилки влетел наш экипаж. Колеса с лязгом подскочили на намерзшей колее, пролетка накренилась, чудом не опрокинувшись на ходу.

Маруся громко хрипела. Бока загнанной кобылы ходили ходуном, напоминая кузнечные меха, с удил срывалась мыльная пена. От животного валил густой пар. Еремей выжал из скотины весь доступный ресурс. Извозчик гнал по обледенелым улицам Харбина на пределе возможностей, отчаянно пытаясь не отстать от автомобиля. Гиблое дело. Соперничать с двигателем внутреннего сгорания, имея в запасе лишь одну живую лошадиную силу – затея изначально провальная. Они безнадежно отстали еще на первых кварталах.

Михаил, замёрзший до синевы, первым сполз с облучка. Спрыгнуть на землю у переводчика не вышло. Окоченевшие, непослушные ноги подогнулись, едва коснувшись снега. Манджгаладзе удержал равновесие, вцепившись побелевшими пальцами в борт. С сиплым свистом втянул ледяной воздух, пытаясь унять колотящую тело дрожь.

Следом за грузинским аристократом спустился и Ерема, занялся Марусей. Возничий распряг лошадь и повел ее к коновязи, что‑то приговаривая на ходу. То ли успокаивал, то ли отчитывал. Закоченевшими руками набросил на Марусин круп спасительную попону. Схватил пучок соломы, принялся яростно растирать взмокшую кобылу.

Манджгаладзе огляделся, заметил меня и Гастона, сидящих на крыльце лазарета, сразу двинул к нам. Подошёл, остановился, не зная, как начать. Его взгляд скользнул по моим перепачканным чужой кровью рукам, перескочил к закрытой двери лазарета.

Грузинский аристократ порывисто вскинул руку, словно хотел схватить меня за плечо, но вовремя сдержался. Пальцы сжались в кулак. В глазах Михаила отчетливо читался самый настоящий страх. Он до одури боялся задать вопрос про Тимоху.

– Павел Александрович…

– Все хорошо, – оборвал я Михаила. – Ступай к Арине в кухню, пусть напоит тебя горячим чаем. Тимофей в операционной, ждем.

Грузин молча кивнул, развернулся и пошел к столовой. Было видно, что он сильно переживает за Тимоху, но, как и я, понимает, что от нас сейчас ничего не зависит, а потому страдает еще больше.

Гастон сделал длинную затяжку. Выдохнул дым в морозный воздух. Его появление Манджгаладзе, как и душевные терзания оного, вообще не волновало.

– Как твой друг, князь? – спросил он по‑русски. Голос ровный, только в конце фразы немного дрогнул.

Забавно, танкист упорно продолжал мне «тыкать», хотя в его родном языке точно есть уважительное обращение «вы». Он понимает разницу между этими двумя местоимениями. Возможно, дело было в обстоятельствах, которые стали причиной нашего знакомства. Сложно соблюдать условности в общении с человеком, который рядом с тобой всего лишь час назад бил морды всякой швали.

– Шьют, – коротко ответил я.

– Шьют – это bon . – уверенно заявил француз.