Криндж. Тетралогия (СИ), стр. 162

Этот момент оказался нимфой обдуман заранее, поэтому через несколько часов она предложила нам свернуть на зону каких‑то тёмных песков, куда даже ездовые скарабеи отправились с неохотой. По воспоминаниям восьмидесятилетней давности, в пустыне существовали отравленные зоны, исходящие повышенной радиацией. Кочевники в них не совались совершенно, имея в организме целую кучу имплантов, напрямую срощенных с нервами. От внешнего излучения «неправильного» спектра у жителей пустыни начинался полный разлад в организме, проще говоря – то понос, то золотуха, чем дальше, тем страшнее. Однако эти зоны можно было обогнуть, вновь найдя следы погони, если бы…

– Туда! – гаркнул я, заворачивая скарабея.

– Куда⁈ – каркнула в ответ Тамара. – Там буря!

– Следы заметёт! – оптимистично поведал я ей, представляя, что хороший ветер делает с песком.

Увы, но идею не одобрили трое из четверых, а против жука весом в пару тонн ты не попрёшь, когда он начинает целенаправленно сматываться от бури… но всё равно мы прошли достаточно близко к погодному явлению, чтобы нимфа потом плевалась песком, а следы оказались здорово потёрты.

Ещё через пару часов нам здорово повезло: мы наткнулись на здоровенного песчаного питона, задушившего того самого подпесочного верблюда, которого раньше боялась Тамарис. Правильно боялась, надо сказать, потому что тварь напоминала плод любви верблюда, червяка и богомола, очень гнусный на вид и покрытый редкими чёрными шипами. Ухватив за кончик хвоста питона, имевшего в длину метров девять, я принялся таскать его по песку, дёргать и издеваться, пока животина в один момент не задумалась, подставив башку под последнюю пулю из моего оружия. Затем, конечно, обезглавленное тело выписало мне знатного леща своей судорогой, но в итоге мы получили целую кучу вкусного и легкоусвояемого мяса, которое можно было жарить прямо на панцире жука.

Нимфа, правда, жарилась тоже, поэтому, когда мы увидели полуутопленные в чёрном песке развалины ржавого здания, она ломанулась к ним первой. Жуки скрипели, кряхтели, пукали, всячески выражая своё несогласие находиться в этом отвратительном месте, но уставшая женщина была безжалостнее любой стихии.

– Это не просто дрянное место, это ужасное место… – бормотала она, обходя развалины, удивительно неплохо сохранившиеся. – Был бы у меня сейчас заполнен приёмник, я бы и близко к нему не подошла, излучение ого‑го! Но пару десятков часов выдержать могу, а тут внутри должна быть тень… круглые сутки – тень! Там мы сможем зарыться в песок и поспать! Ищи вход, Криндж! Он должен быть!

– Это ты про хранилище в пузе говоришь? – поинтересовался я, присоединяясь к поискам. – А что тогда с моими бубенцами будет…?

– Ерунда! – пренебрежительно отмахнулась занятая профессиональная собирательница генного материала. – Мы тебя подоим, а потом новое накопится!

Вот как так? А где же чувства? А поговорить? А поцеловать? Как хотите, но я считаю, что этот мир спасать поздно. Просто. Может быть, даже всю галактику, которая вся такая осознанная, проработанная, но смотрит за натуральными мучениями вечно воюющих существ на планете Земля. Заселю всё гибридами себя и цвергов, а там уже они сами разберутся. Чай не дураками будут.

…или будут. Но хуже уже всё равно не сделают, хуже – некуда!

Попасть в закрытую тенью зону оказалось неожиданно трудно, потому что когда мы начали осматривать руину, она оказалась не такой уж ветхой, напоминая скорее металлическую луковицу или какой‑то перекореженный лабиринт. Мне приходилось с силой раздвигать листы, чтобы мы с Тамарой могли протиснуться дальше, вся конструкция скрежетала и рычала, гудя и гремя. В какой‑то момент я сдался, принявшись выползать наружу, несмотря на жалобы и просьбы нимфы, утверждавшей, что там точно в центре есть место, чтобы нам отдохнуть.

Выйдя на свежий горячий воздух, я глубоко вздохнул эту пересушенную субстанцию, а затем принялся заливисто и громко ругаться. Присоединившаяся ко мне Тамарис тоже завыла, почему‑то тыкая меня в бок кулачком и пиная ногою. Ну, может потому, что было больше некого.

Жуки смылись. Совсем. В смысле со всем награбленным девушкой барахлом и едой, благо что фляги с водой мы с себя не снимали.

– Назад! – заорала в неистовстве через минуту колотьбы женщина, раздевшаяся до моей майки на голое тело. – Лезь внутрь, гад! Я устала, я прожарилась, я хочу спать!! Срочно! Потом оплачу всю эту херню, а сейчас – назад!!!

Гм. Так‑то я не подкаблучник, просто обычно то, что просит женщина, мной воспринимается как пустяк… а тут была чуток иная ситуация. Ну вот упала тебе голая женщина на руки, не пригодилась, но не выкидывать же на мороз. Мы в ответе за тех, кого ну… того этого. К тому же она забавная, кричит вон, ругается, обвиняет в том, что не привязал жуков. Знает куда лучше меня, что этих скотин не привязывают, они просто стоят на месте, пока жрать не захотят чересчур, но продолжает обвинять. Женщины часто так делают, пытаясь выиграть морально высшую позицию, но мы‑то знаем, как им тяжело даются такие моменты фальшивого доминирования. Внутри, в орущей голове, бегает ведь кругами маленькая девочка и причитает: «Хоть бы не врезал, хоть бы не врезал!».

Тяжело им, бедным. И с нами, и с собой.

– Идём, родная, – положил я ладонь на трясущееся плечико нимфы. – Я сделаю нам поспать.

И снова святая ночь… Жара от нагретого металла, запах пыли и жары, пыхтящее от натуги тело и всхлипывающая за спиной прекрасная женщина, которую судьба уже пнула буквально везде. Я даже почувствовал пару уколов совести, пока протискивался сам всё глубже и глубже в этот металлический лабиринт. Это было очень непросто. Даже с моей совершенно ненормальной силой двигать внутренние, куда менее ржавые пласты металла было очень тяжело. Последний я едва осилил, сорвав себе пару ногтей, а скрип и скрежет при этом стояли такими, как будто шевелилась вся эта громоздкая нелепая развалина.

– Зато нас тут никто не… ооо! – нимфа прямо шлёпнулась пузом посреди пятна совершенно белого песка в круглом и действительно пустом центре этой металлической «капусты». – Тут нет излучения!! Тут… хорошоооо!

– Хм, – запихав свой опустевший пистолет так, чтобы он мешал последней пластине схлопнуться, я рухнул на четвереньки и подполз к валяющейся и стонущей от удовольствия Тамарис, чтобы свалиться рядом с ней. – Действительно…

А ещё тут было куда прохладнее, чем снаружи!

Получилось как‑то так, что, подгребя к себе совершенно не возражающую женщину, я заснул до того, как смог проникнуться негой полностью. Видимо, уровень комфорта в этом белом пятне оказался чересчур даже для моего организма, так что мы с Тамарой крепко задрыхли парой, даже не отхлебнув водицы во фляжках. Вырубились как младенчики.

А проснулись во тьме, в холоде, прижавшиеся друг к другу… и от лазера. Не боевого, который делает в людях жареные дырки, а такого, красненького, безобидного, который в ночи, мечась туда‑сюда, подсвечивал клацающее зубами тело нимфы, пытающейся зарыться в песок под меня (но не просыпающееся), ну и моё, собственно, величество.

– Аа? – сонно протянул я, закрываясь рукой от лучика.

«Бэ!» – молча произнесла вселенная, потому что песок подо мной дрогнул, начав затем шевелиться самым тревожным образом. Но вот почему‑то я это «бэ!» услышал.

– Слышь! – я попытался нащупать почти подрывшуюся под меня нимфу. – Эй!

– Отстань, я спать хочу! – простонало откуда‑то из‑под меня, так как будто бы говорил сам шевелящийся песок. – Всё потом…

– Да проснись ты! – резко встав, я обнаружил, что Тамарис уже всосало так, что снаружи была только её сонная голова. – Эй!

Из песка нимфа выцарапывалась плохо. Гладкая кожа гибрида, ровная и мягкая, никак не хотела хвататься в районе плеча, а когда я схватил за ухо, оказалось, что остальное тело уже прочно застряло. Зато, чувствуя натяжение в ухе, моя спутница догадалась разинуть глаза и рот.

– Какого лешего⁈ – заорала она тут же. – Отпусти!!

– Да тебя засасыва… ЕЕЕЕЕЕТ!!!