Криндж. Тетралогия (СИ), стр. 111
Отношение Психованной Микаэллы тут же претерпело кардинальное изменение! Полное! Абсолютное!!
– Петрович, ну иди в кабину! Мне скучно!
– Нет!
– Ну идёё‑ём!
– Слышь, я щас спрыгну нахрен! Вон на тот автобус! Ацтань!
– Ну Петроович…
Ехать было нормально. Ехать было зашибись. Я спал как сурок, чесался как свинья, лежал как труп, мечтал и отдыхал душой. Когда совсем надоедало, выбирался из кабины на ходу, лез наверх, где поверх цистерн были приварены специальные мостки, а там глазел на Великую Трассу. Меня кормили, поили и немного боялись. А что теперь? Теперь эта ужасная женщина хочет разговаривать, хочет, чтобы я её развлекал, хочет, чтобы рассказывал о себе!
То есть то, что я обычно получаю от других!
– Петро‑оович!
Игнорирую. Я ничего не могу рассказывать! Я мужчина с тяжелым и таинственным прошлым, моя душа закрыта на замок, а очки, которые меня постоянно просят снять, служат защитой от опознавания!
Эх…
Вздохнув, я продолжил игнорировать крики водительницы залитого спиртом грузовика, размышляя, стоит ли её покинуть. С одной стороны, машина у Психованной зверь, мы прём по второй‑третьей линии под сто двадцать километров в час, с другой стороны… она меня достала до самых печенок. Третий день на исходе, а достала. Почти половину пути до Перекрестка проехали, то есть четверть маршрута. Может, связать её, заткнуть рот кляпом, да положить спать? Пару суток за рулем я выдержу, а потом ослаблю путы, да сдристну на волю‑волюшку…
– Нас атакуют! – услышал я внезапно совсем иной, куда более актуальный вопль Микаэллы, тут же заинтересованно поднимаясь с нагретого металла.
Действительно, ревущий спиртовоз нагоняла троица багги, в которых щерились щербатыми ухмылками некие бородатые и неопрятные личности, которые, при виде вознесшегося на цистерне меня, принялись ругаться, орать и немножко стрелять из жутко косых пистолетов цыганской сборки. Под свист пуль и звон рикошетов, я поднял припасенный кирпич…
На Великой Трассе своеобразная защита от конфликтов и перестрелок. Никому не нужно, чтобы такая вот «дура», как наш спиртовоз, рухнула поперек дорожного движения, устроив в дикой местности дикую пробку. На такой важной артерии это буквально катастрофа. Однако, патрульные дроны и мобили Омнипола, летающие над нашими головами, не реагируют на каждый выстрел, они ищут серьезные передряги, за которые жестоко наказывают. Обстрел из пистолетов – это вообще может быть простым баловством и развлечением. Как и брошенный кирпич. Такие мелочи никого не волнуют, как и абордаж грузовиков, который, если удается, то заканчивается на обочине, не мешая дорожному движению.
Первым «выстрелом» я довольно гуманно убил скалящегося водилу, подобравшегося на своей тарантайке слишком близко. Строительный блок заменил ему кость и мозг, пассажиры запаниковали, начали махать ручками, а их багги, вильнув, вылетела на обочину, переворачиваясь в воздухе. Второй кирпидон я метнул умнее и надежнее, шваркнув им ровно в капот следующей багги, у которой на этом самом капоте что‑то высовывалось, тарахтя и дымя. Эти умники не справились с управлением, от чего в них впилился последний бандитский рыдван, а спустя пару секунд обоих неудачников снесло здоровенным автобусом, прущим за нами.
И ценой всего‑то одной дырки в штанах. Едва прорвавшаяся сквозь кожу пуля выпала под собственным весом, а я, посчитав оставшиеся кирпичи, уселся курить победную сигарету, переглядываясь с водителем автобуса, показывающим мне большой палец.
– Молодец, Петрович! Залезай ко мне, я тебя водкой угощу! – вновь «включилась» Психованная, от чего я только вздохнул.
Терпения оставалось всё меньше и меньше.
Кончилось оно через сутки. Из‑за голода, мне всё‑таки пришлось вернуться в кабину, где Микаэлла начала мне забалтывать мозги. Я упорно молчал, лишь предложив ей повести спиртовоз ночью, пока она будет спать. Это дало желанную тишину и передышку, но с утра всё началось по новой. Если бы на нас снова не попытались напасть долбодятлы на мотоциклах, одетые как натуральные дикари, возможно, я бы осуществил свой план со связыванием Психованной, но, к моменту, когда пар закипел, общество фиолетовокожей было уже невыносимым.
А еще она полезла ко мне приставать, остановив свою машину на обочине.
– Да пошла ты на хер! – рявкнул я, выметаясь из машины и начиная удаляться от неё быстрым решительным галопом в пустынный ландшафт.
С меня хватит!
Вот так, издёрганный неуемной бабой, которую, как оказалось, совсем не зря прозвали Психованной, Криндж и оказался в пустыне, о которой все знают, но почти никто не видел.
Кара‑Кум.
Что можно рассказать про эту каменистую пустыню? Она каменистая, она пустыня, в ней не видно противных фиолетовых женщин. Из‑за последнего момента я провёл на свободе аж два часа, после чего вернулся на Великую Трассу, чтобы пойти в нужную сторону, «голосуя» по дороге. Это было очень неверным решением в моей непростой жизни. За полчаса такой ходьбы в меня трижды бросили мусором, шесть раз попытались сбить наездом на очень большой скорости, и пару раз даже выстрелили. Последнее было особенно обидным, даже если учесть, что промахнулись!
– Вот же нехорошие постапокалиптические люди! – веско высказался я тремя минутами безостановочного мата, начав соблюдать социальную дистанцию в пятьдесят метров от большой дороги. «Голосовать» стало невозможно, это причинило мне грусть и прочий моральный ущерб. Зато я без каких‑либо терзаний перешел на бег, который можно было поддерживать на скорости двадцать‑двадцать‑пять километров в час без особых проблем. Как говорится: «путь в тысячу Ли начинается с первого побитого китайца!»
Дело пошло куда веселее, камень и песок стелились под моими ногами, летели в лицо, скрипели на зубах, было холодно, темно и неприятно, поэтому я бежал, все сильнее соблазняясь мыслью ворваться в чей‑нибудь автобус на бегу, потому что вот так вот – западло! Ни комфорта, ни удобства, поговорить не с кем… Лучше, конечно, чем с придурошной Микаэллой, которой вожжа под хвост попала, но я бы не сказал, что прямо намного!
Через пару часов обогнал, напугав до усрачки, отряд из четырех запыленных примов. Обряженные в лохмотья здоровяки, каждый, бывший размерами с меня, понуро шли цепочкой, волоча с собой половинку туши жрателя. На веревочке. Останавливаться мне не хотелось. Во‑первых, я выглядел значительно вкуснее половинки запыленного, а то и протухшего, ящера, а во‑вторых, примитивы умом не отличаются совершенно, поговорить с ними не о чем.
Так и бежал, пока, почти к утру, не наткнулся на речку. Хотелось бы, конечно, на заправку или магазин какой, но и попить тоже было хорошо. Я и попил, причем не один. Рядом со мной, во всей этой ледяной мгле, воду с реки пили еще двое, здоровенный оседланный горный козёл с огромными загнутыми рогами и, видимо, его наездник, сухой и маленький человек с высушенным лицом и здоровым горбатым носом. Я‑то в темноте их не сразу разглядел, а уж мужик меня заметил аж после шарахнувшегося к нему козла, который среагировал на довольно фыркнувшего гуманоида, разгибающегося неподалеку.
– Не делай мне зла! – завопил вынырнувший из ледяной воды мужик на лингве со странным акцентом, – Прошу! Не делай мне зла!
– Да не делаю, не делаю, – успокоил я его, продолжая тереть лицо в смоченных водой ладонях, – Успокойся.
Видимо, мужик частично был женщиной, потому что не успокоился. То ли потому, что чем‑то зацепился за своего ездового козла, то ли из вредности, но он попытался утонуть на мелководье сам, да еще и своего копытного спутника утопить. Пришлось доставать обоих. С козлом получилось даже лучше, он меньше намок, а рога его оказались очень крепкими и удобными.
– А ты вот так больше не делай! – снабдил я истеричного мужика благим напутствием, а затем, преодолев реку в четыре прыжка, скрылся во тьме.
Ночью путешествовать было куда удобнее за счет того, что вереница фонарей машин на Великой Трассе служила путеводной нитью, не позволяющей заплутать в пустыне. Правда, через несколько часов, когда дружелюбное солнце уже вовсю принялось намекать на будущую прожарку, меня, неторопливо рысящего по камням и буеракам, вновь нагнал ездовой горный козёл, прущий вперед увесистыми скачками. Задумавшись, видимо, о чем‑то своем, глубоко козлином, животное меня заметило, уже приблизившись метров на десять… начав судорожно тормозить всеми копытами. Оно пошло юзом, неслабо дрифтануло, и, уронив себя вместе со всадником на камни, и обреченно мемекнуло, остановившись в метре у моих ног.