Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 9

— Сядь, — сказала она вместо приветствия. — Читать умеешь, читай сам. Я это уже выучила наизусть.

Письмо было составлено так, как составляют приговоры, которым положено выглядеть распоряжениями, и Сэт, читая, впервые держал в руках бумагу старого дома — плотную, чуть шершавую, пахнущую сургучом и дальней дорогой, тяжёлую не по весу. Совет старших дома Наоке, рассмотрев обстоятельства минувшего турнирного сезона, постановлял. Родовой наставник Дзёген Наоке за самовольное распоряжение судьбой наследующей крови отзывался из Академии в долину, отстранялся от наставничества и впредь до особого решения оставался под родовым надзором. Лисса Наоке, в связи с обнаружившейся ненадёжностью воспитания, отзывалась из числа наследующих — «до устроения», как гласила формула, — и приглашалась прибыть в долину к зимнему собранию рода для означенного устроения. Подписи. Печать. Внизу, отдельной строкой, канцелярским почерком: проезд и сопровождение будут обеспечены домом.

— «Приглашается прибыть», — сказал Сэт.

— Красиво, да? — Лисса усмехнулась одной стороной рта. — У нас в долине очень хорошая канцелярия. «Приглашается» означает «доставят». «Устроение» означает, что мою судьбу решат заново, уже без глупостей вроде турниров. А «до особого решения» про Дзёгена означает… — усмешка кончилась, — что старик, который растил меня с трёх лет, сидит сейчас под замком в собственном доме и ждёт, чем я оплачу его доброту. Вот это всё, — она повела рукой над письмом, не касаясь его, как не касаются грязного, — цена одного красивого жеста на арене. Его жеста. Моей свободы.

— Сколько шла бумага? — спросил Сэт, потому что голова, как всегда в беде, первым делом хваталась за поддающееся счёту.

— Печать двухнедельной давности, — отозвалась Судзу раньше Лиссы. — Дорога из долины — дней десять родовой почтой. Значит, совет старших собирался почти сразу после турнирного сезона и решал не спеша, по всей форме. Это не вспышка гнева. Это процедура.

— Процедура, — повторила Лисса, и слово легло на стол рядом с письмом, такое же серо-стальное. — У нас всё процедура. Мою жизнь пятнадцать лет писали процедурой, и посмотри, как аккуратно возвращают перо.

— Формулировка «до устроения» любопытная, — подала голос Судзу, не поднимая глаз от планшета. — Я посмотрела уложения долинных домов, открытую часть. Отзыв из наследования — не исключение из рода. Исключить наследующую кровь заочно они не могут, урон чести: получится, что дом расписался в неспособности воспитать. Им нужно, чтобы ты приехала и всё подписала сама — отказ, покорность, что скажут. Добровольно, при свидетелях, с достоинством. Тогда это будет называться «устроением», а не скандалом. — Она подняла глаза. — Отсюда вывод: пока ты не приехала, у них связаны руки. Наполовину, но связаны.

— А Дзёген — заложник, чтобы я приехала быстрее, — ровно сказала Лисса. — Спасибо, Судзу. Я умею читать родовую почту, я на ней выросла. — Она посмотрела на Сэта, и сквозь маску лица на мгновение глянуло что-то живое, усталое. — Ну? Скажи что-нибудь, чемпион. Ты же за этим пришёл.

Сэт молчал, и молчал слишком долго, потому что внутри у него, перекрывая всё, звучал чужой голос — ровный, любезный, с белого турнирного песка. Джеймс тогда расставлял свои ловушки-очки и одну расставил на годы вперёд: ты не освободил её, Миккон, ты отсрочил ей приговор и подсластил его. Он тогда прошёл мимо этих слов, как проходят мимо яда, — отметил и не взял. Яд взяли за него. Год выдержки, родовая печать, глубокий оттиск — и вот приговор, отсроченный и подслащённый, лежал на столе F7, и платили по нему двое.

— Джеймс был прав, — сказал он наконец, потому что говорить неправду за этим столом было нельзя, а полуправду — бессмысленно. — Тогда, в финале. Я слышал его и не поверил. Свобода, которую тебе отдали при всех, красиво… за неё теперь платят Дзёген и ты. По счёту, который выставили мне.

— Так. — Лисса выпрямилась ещё прямее, хотя прямее было некуда. — Ребята, выйдите. Пожалуйста. Нам надо поругаться.

Все встали с мест с той слаженностью, с какой снимаются люди, давно живущие одной командой: Лук подхватил свою поделку, Судзу — планшет, Токей у двери оглянулся было, но Юки молча взяла его за рукав и вывела. Алиса погасила верхний свет до половины и демонстративно отключила слух в гостиной — об этом сообщила вслух, что было отдельной домовой деликатностью.

— Теперь слушай меня. — Лисса встала. Говорила она негромко и очень ровно, и только костяшки на спинке стула побелели. — Ты сейчас сделал то, что я тебе запрещаю делать раз и навсегда. Ты забрал себе мой выбор. Опять. Сначала клан всю жизнь решал за меня, теперь ты решил, что это ты виноват в моей судьбе, — а где в этой картине я, Сэт? Кто из вас всех спросит, чего хотела я? — Она обошла стол и встала близко, глядя снизу вверх, что никогда не мешало ей смотреть сверху вниз. — Это я вышла на тот турнир. Я дралась с тобой в полную силу, и если ты думаешь, что я не понимала цену проигрыша и цену выигрыша — обеих цен, — то ты держишь меня за дуру, а это обидней всей долинной канцелярии разом. Я знала, что клан не простит. Дзёген знал. Мы оба выбрали. Он — отпустить, я — уйти. А ты в этом выборе был поводом, чемпион. Дорогим, но поводом. Не причиной. Причина — я. И счёт этот — мой, и я по нему заплачу, а ты не смей перехватывать его через стол, как будто у меня своих рук нет.

Сэт выдержал её взгляд, что было труднее любого спарринга, и сказал то единственное, что мог сказать честно:

— Не умею иначе. Меня не учили… этому всему. В Доме привязанность была слабым местом: к кому привязался — тем тебя и бьют. Я до сих пор, когда за тебя страшно, первым делом делаю как там: ищу, чья вина, и тащу на себя, потому что своя вина — это хотя бы понятно, с ней можно работать. — Он покатал в голове слова, но подходящих всё равно не нашёл, пришлось брать какие есть. — Ты права. Прости. Твой выбор, твой счёт. Просто скажи, что мне делать, когда за тебя страшно, потому что «ничего» я делать не умею, а учиться уже поздно.

Злость сошла с неё разом, как сходит волна, оставив усталость.

— Стоять рядом, — сказала она. — Больше ничего. Стоять рядом и не решать за меня. Этому, говорят, учатся в любом возрасте. — Она села, теперь уже не на показной манер, а по-человечески, устало, и потёрла лицо ладонями. — Я не еду, Сэт. Вот мой выбор, если тебе интересно. Не еду ни к зимнему собранию, ни после. Пусть пишут свои письма хоть каждый день.

— А Дзёген?

— А вот это самое трудное, и не смей упрощать. — Она отняла ладони от лица. — Если я поеду — я его не спасу. Я куплю ему смягчение ценой того единственного, что он мне подарил, и он будет доживать, зная, что подарок вернули. Для него это хуже надзора, я его знаю. — Она помолчала, и следующее далось ей труднее всего сказанного за вечер. — Ты знаешь про мою мать. — Это не было вопросом.

— Дзёген рассказал. Перед турниром, когда звал меня передать тебе его сделку. — Сэт не стал ничего скрывать: дозированная правда за этим столом уже была объявлена вне закона. — Что она была наследницей до тебя. Что однажды захотела сама, а клан не дал ей ни одного шанса. И что тебя он растил, поклявшись себе: с тобой так не будет.

— Значит, старик сказал тебе больше, чем говорят своим. — Она не удивилась, и по тому, как ровно она это приняла, было видно, что знала. — Тем лучше, не придётся начинать с порога. Только он рассказал тебе её снаружи, из наставничьих покоев. Изнутри это выглядело вот как. — Лисса смотрела мимо него, в стол, на оттиск письма. — Хотела она меньше моего: тише, ей хватило бы малого. Её вернули в долину и устроили, всё честь по чести — род, венец, место в собрании, ни одного громкого слова. «Угасла к тридцати» — это его слова, снаружи оно звучит так. А внутри она не умерла, ты не думай, у нас так грубо не делают. Она перестала быть, оставшись жить: ходила, отвечала, вела дом, и глаза у неё были как у выключенной лампы. Я росла рядом с этим. И Дзёген рос рядом с этим — он её растил тоже, до меня, и я только после турнира поняла до конца, зачем он вообще затеял ту сделку и почему сказал «выдержу». Он один раз уже не выдержал. Со второй он решил иначе. — Она наконец перевела взгляд на Сэта, и в глазах у неё стояло сухое, старое, не сегодняшнее. — Так что вот тебе вся арифметика, чемпион. Если я поеду «устраиваться» — Дзёген получит смягчение и до конца дней будет смотреть, как меня выключают, как выключили её. Второй раз он этого не переживёт, а я не переживу быть этим вторым разом. Если не поеду — ему будет плохо, ему уже плохо, но у него останется то, ради чего он всё это затеял: я, живущая сама. Он старый и упрямый, он выдержит. Он сам сказал: выдержу. Я выбираю верить его слову, потому что это единственный способ его уважать. — Она снова кинула взгляд на письмо. — А эту бумагу я сохраню. Пусть напоминает, сколько стоит выбор.