Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 10

Сэт слушал и не перебивал, и в гостиной было так тихо, что слышался за приглушённой дверью деликатный шёпот друзей. Он думал о том, что за год узнал Лиссу быстрой, гордой, смешливой, злой, нежной — и ни разу не заглянул в то, из чего всё это выросло, потому что она не открывалась настолько, а он, выученный детдомом, не совался в чужие запертые комнаты. Комнату с матерью ему однажды показал Дзёген — с порога, не заводя внутрь. Сегодня Лисса впервые ввела его туда сама, и это было доверием такого веса, что принимать его следовало молча, не трогая руками.

За дверью, в коридоре, деликатно грохнуло — Лук не удержал своё паяное, и стало слышно, что друзья никуда не ушли, а честно топчутся в двух шагах. Лисса засмеялась — коротко, но по-настоящему.

— Заходите уже, — сказала она в дверь. — Поругались.

Они зашли, и дальше был вечер, какого у Сэта не было целую луну, а у Лиссы, возможно, не было никогда.

Стол F7 смыкался вокруг своих, как умел только он. Алиса без лишних объявлений провела Лиссу по домовым спискам как «постоянную гостью стола» — статус, которого в уставе корпуса не существовало и который поэтому не могла отменить никакая канцелярия. На вопрос Судзу, что она ответит проверке, домовая система невозмутимо сообщила, что в её журналах девятнадцать лет копятся ошибки округления и одной больше никто не заметит. Лук торжественно вручил Лиссе паяную поделку из обрезков фигурку — кривобокую птицу со стремительно скошенными крыльями.

— Это ты, — пояснил он. — Только я с клювом не рассчитал. Хотел гордый профиль, вышел дверной крючок. Но крылья, обрати внимание, — крылья вышли. Я считаю, главное в птице — не клюв.

— Главное в птице — не врезаться, — сказала Лисса и поставила птицу посреди стола, между солонкой и вечной Судзиной стопкой планшетов, и по тому, как она её ставила — двумя руками, ровняя, — было видно, что птица приехала жить сюда надолго.

Судзу, не отрываясь от выкладок, сообщила, что по открытой статистике долинных домов за последние сто лет ни одна «приглашённая прибыть» наследница, не прибывшая в срок, не была возвращена силой с территории Академии — прецедентов ноль, охранный статус послушников работает, — и что это, конечно, ничего не гарантирует, но спать можно спокойно.

— А если без статистики? — спросил Лук. — Просто, по-человечески: что они теперь сделают?

— По-человечески — напишут ещё. — Судзу наконец отложила планшет. — Дома не умеют быстро, у них вечность в родословной. Будут письма, будут сроки, потом кто-нибудь приедет уговаривать. Уговаривать, Лук, не увозить — увозить дорого по чести. Самое опасное в этой истории не погоня. Самое опасное — терпение. Дома умеют ждать, пока человек устанет быть один против всех. — Она посмотрела на Лиссу поверх стопки. — Поэтому наша работа простая: чтобы ты не была одна. С остальным ты, судя по сегодняшнему, справляешься.

Токей налил всем чаю и никого не лечил, что означало у него высшую степень душевного покоя. Юки подошла к Лиссе последней, тронула её запястье — так же, как когда-то трогала мешок Сэта, проверяя, есть ли внутри живое, — и посмотрела своим непроницательным лицом чуть дольше обычного, и что-то в этом взгляде было такое, отчего Лисса вдруг наклонилась и прижалась лбом к её лбу, и обе не сказали ни слова.

Сэт сидел среди этого, пил остывший чай и думал, что вот теперь они с Лиссой окончательно сравнялись, только с разных концов. Он был бездомным от рождения и год строил себе дом из людей — вот этих, вокруг стола. Она родилась с домом в пятнадцать поколений глубиной и сегодня осталась без него — с той разницей, что её дом из людей уже стоял готовый и просто подвинулся, освобождая место. Кровь против выбора, наследство против сделанного своими руками — вся эта большая война, о которой любил рассуждать Чджа, помещалась, оказывается, за одним столом корпуса F7, между солонкой и кривобокой птицей, и выбор пока выигрывал.

Уходил он за четверть часа до отбоя, и Лисса вышла проводить на лестницу.

— Наши рассветы никуда не делись, — сказала она. — Завтра приду. Мне теперь тренироваться надо злее: у безродных, говорят, всё вдвое дороже. — Она помолчала и добавила легче, тем тоном, каким прикрывают главное: — Спасибо, что пришёл до отбоя. И что дал наорать. Мне было надо.

— Обращайся. Ору недорого.

— И вот ещё что. — Она глянула снизу, остро, уже не гостевым лицом. — Про твой круг слышал весь курс, про вызов Сэндо — тем более, у нас это обсуждают охотнее долинных писем. Хочешь клановую оптику даром? Ты дерёшься людьми, Сэт. Читаешь человека и бьёшь в человека — это твой способ, он красивый, он у меня сработал. С Рэйдзи не сработает.

— Почему?

— Потому что Рэйдзи Сэндо человеком пользуется реже, чем ты болью. — Она сказала это без насмешки, как говорят выученное с детства. — Я росла среди таких. Старшие дома вроде Сэндо перегоняют наследника в метод годам к десяти: убирают всё, за что можно зацепиться, — гордыню, страх, азарт, — и оставляют расчёт. Ты будешь искать в нём трещину, а там нет трещины, там регламент. — Она ткнула его пальцем в грудь, несильно. — Не говорю «не дерись». Говорю: не трать бой на поиски человека. Дерись с методом. У метода тоже есть край — там, где кончается посчитанное. Где он у Рэйдзи, не знаю, врать не буду. Но он есть, края есть у всего, это тебе любой безродный скажет. — Она толкнула его в плечо, несильно, по-своему, и не убрала руку сразу. — Десять дней. Вернее, уже шесть. Готовься и не смей думать о долине, долину я держу сама. Стой рядом — помнишь? Вот и стой. Оттуда, из своего угла.

Обратно он шёл через спящее кольцо, и ночь была ясная, редкая для этого времени года: купол над Академией проступал звёздами, внизу, у кромки, дышал огнями нижний город — где-то там сейчас гасили лампы над своими бедами тысячи людей, у каждого своя долина и своё письмо, — а в груди у Сэта, поверх тревоги, стояло тёплое и прочное, вынесенное со стола F7: у них с Лиссой теперь было поровну. Ни у него, ни у неё за спиной не стояло рода — и у обоих был этот стол, солонка, кривобокая птица, люди по выбору. Чджа со своими крышами и лестницами оценил бы: наследство проигрывало сделанному пока по всем статьям.

Над перевалом, со стороны долин, шла по ночному небу одинокая яркая точка — ярче любой звезды, ровным белым огнём, каким горят только курьерские челноки, и шла ходко, ночным ходом, каким гоняют одну лишь срочную родовую почту. Под брюхом челнока, если прищуриться, мигал гербовый маяк — слишком далёкий, чтобы разобрать дом. Сэт посмотрел на огонёк те пол-удара, что смотрят на всякое движение в ночи, решил, что торговые тоже летают ночами, и пошёл к железной двери — досыпать три часа перед жёлобом.

Челнок над перевалом никуда не торопился, при всей своей скорости. Он шёл ровно, как идут те, кто везёт бумагу, которой всё равно, когда прибыть, потому что бумага своё возьмёт в любой день.

Глава 5

'Когда твоё начнут подменять — по одной вещи в день, тихо, с твоего согласия, —

спасёт не сила. Спасёт короткий список того, к чему чужое не подделает пропуска.

У кого нет списка, тот уже наполовину не свой'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

За пять дней до круга Сэки снял его с детских отработок фундамента.

Сделал он это, как делал всё, — без объявлений. Прошёл утром вдоль детского угла, постоял за спиной, глядя, как Сэт правит Оки горб на середине жёлоба, и поднял два пальца: за мной. Через весь зал, мимо чужих площадок, мимо голов, которые поворачивались вслед и делали вид, что не поворачивались. Переросток из угла шёл туда, куда переростков не звали, и набор молча вносил это в свои записи.

Большая площадка у ближней стены была расчерчена под чужой рост — под тех, кто приходил сюда по праву. Разметка лежала на голом камне холодными линиями, и камень тут был темнее, чем в углу: его чаще жгли. Сэки встал напротив, сухой, на полголовы ниже, с лицом в старых бороздах, будто по нему долго возили жёстким. Правая рука, как всегда, в перчатке.