Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 8

Тихое отчаяние поселилось не в мыслях даже — ниже, в руках: руки клали жёлоб, а знали, что не догонят.

В последний вечер той луны у двери каморки его ждал свёрток — как всегда по третьим дням, от стола, с хлебом и сушёным мясом, и поверх свёртка, тоже как всегда, лежала записка от Токея, три слова кривым почерком лекаря: «Ешь. Выдыхай. Трудись». Сэт забрал свёрток, тронул тёплый ещё хлеб и в тысячный раз не понял, каким образом Токей передаёт тепло через два яруса и железную дверь. Он не спрашивал этого ни разу — есть вещи, которые от объяснения блекнут.

А наутро Сэки остановил зал посреди разминки, и по тому, как он это сделал — без голоса, одним выходом на середину, — стало ясно ещё до слов: кончилось размеренное время.

— Слушать один раз. — Он обвёл взглядом большие площадки и не миновал угла. — Через десять дней — первый рейтинговый круг потока. Порядок вам не знаком, объясняю. Круг — это бои. Дерутся все, кто числится в наборе, без исключений: программа, переучивание, младшая группа — без исключений, я сказал. Пары составляет жребий, жребий не смотрит ни на ранг, ни на то, чем вы занимались последнюю луну и успели ли приготовиться. Спрашивать «готов ли я» будете не меня. Спросит круг, он же и ответит. — Сэки уже поворачивался, когда из строя, с больших площадок, кто-то всё-таки не удержался:

— А детский угол-то зачем? Их же сожрут.

— Затем, — сказал Сэки, не оборачиваясь, — что рейтинг — это не награда. Рейтинг — это опись. Опись составляют по всему имуществу, включая то, что лежит в дальнем углу. — Он дошёл до дверей и там, уже взявшись за створку, закончил, ровно и буднично, как сообщают расписание: — Десять дней. Кому мало — тем и года было бы мало. Кому хватит — тому хватит и этого. Разминка не окончена.

Сэт стоял над своим жёлобом, двенадцатым из сорока, и малый ток в жёлобе лежал ровно, послушно, скучно — весь его арсенал на сегодняшний день, вся его армия. Через десять дней жребий вытянет чьё-то имя напротив его имени, и человек с этим именем будет из тех, кто кончил младшую клановую к десяти годам.

Разминка пошла дальше, а через угол, по дороге к своей площадке, прошёл Рэйдзи — прошёл бы мимо, как проходил всю луну, если бы у самой кромки детских площадок не замедлился на свой ровный такт.

— Любопытная у круга особенность, — сказал он, не тратя времени на приветствие, поскольку приветствие не несло данных. — Жребий слеп, но перед кругом разрешено заявить вызов. Один на набор, жребий его учитывает. Я свой заявил сегодня утром.

— Поздравляю. Кого?

— Тебя. — Рэйдзи посмотрел на него спокойно, серыми внимательными глазами, в которых по-прежнему не было ни злобы, ни тепла. — У меня открытый вопрос: твой ни-дан — ошибка моего понимания или случайность, которая исправится. Луна в углу данных не добавила, ты дерёшься на рассветах с Наоке, а Наоке — не мера, она тебя щадит. Круг — мера. Через десять дней я закрою вопрос. — Он уже сделал шаг дальше и добавил, не оборачиваясь, тем же ровным тоном, каким сообщают время: — Готовься как хочешь. На результат это не повлияет, но мне будет приятнее закрывать вопрос с подготовленным противником.

Рядом тихо, одними губами, охнул Оки. Кая не подняла головы от контура, только сказала, ни к кому, в жёлоб:

— Вот теперь скучать не получится.

Глава 4

'За свободу, взятую самим, платишь сам.

За свободу, подаренную другим, платит даривший.

Потому дарящих так мало'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

На четвёртое утро из десяти Лисса не пришла к воде.

Туман стоял над прудом, как стоял всегда, ленивый и седой, вода дышала им понемногу, и кромка была пуста — впервые за всю луну. Сэт сделал разминку один, вполсилы, больше слушая, чем разминаясь: шаги на верхней тропе, оклик, лёгкий её ход, который он узнавал из сотни, — ничего. Пруд жил своей предрассветной жизнью: плеснула рыба у дальнего берега, туман сдвинулся, открыл чёрную воду и закрыл опять, где-то на кольце глухо ударили первый утренний час. Он прождал до конца четвёртого, честно, не давая тревоге имени, перебрал по пальцам простые объяснения — звено, наряд, недоспала, — и ни одно не принял, потому что Лисса не пропускала рассветов и не предупредить не могла: для этого у них была Юки с её бусиной, самый короткий путь через всю Академию. Бусина молчала. Молчание было хуже дурной вести — дурная весть хотя бы какая-то определённость.

Он отработал день в углу, как отрабатывают наряд: руки ходили по жёлобу, тринадцатому из сорока, а сам он стоял у пустой кромки. Оки дважды спросил про горб на середине и дважды не получил ответа по делу, надулся было, потом присмотрелся и притих. К полудню Кая, не поднимая головы от своего контура, сказала ровным голосом, каким докладывают о погоде:

— Ты гонишь.

— Что?

— Ты просил говорить вслух, когда я гоню. Уговор работает в обе стороны, я его не подписывала односторонним. — Она довела ток до конца жёлоба и только тогда посмотрела на него. — С утра выполняешь тринадцатый, а сам где-то в другом месте, и ток это чувствует: у тебя канал дрожит на входе, чего уже луну не было. База не любит, когда её укладывают вполсилы. Либо иди туда, где ты есть, либо возвращайся сюда весь.

— Не могу я туда пойти. Пока.

— Тогда отложи это в сторону. — Кая кивнула на пол возле его площадки, буднично, как о вещи. — Не держи в себе, отложи рядом. Так меня учили держать скорость: что не можешь решить сейчас — не носи в руках, положи в шаге от себя и работай. Оно никуда не денется, оно подождёт. Проверено: ждёт всегда.

Странным образом это помогло — не насовсем, но до сумерек, и жёлоб к вечеру лёг почти чисто.

Весть пришла в сумерках, с Токеем, и по одному тому, что Токей поднялся сам, а не прислал свёрток, всё стало ясно раньше слов. Он стоял в коридоре у оружейных, без яблока, и бусины в его пальцах не было — значит, бусина работала.

— Живая, целая, не пугайся, — сказал он с порога, потому что читать лица умел не хуже, чем латать. — Но всё плохо. Утром пришла почта из долины. Родовая, с гербом, всё как положено. Лисса с рассвета у нас, в F7, наши её не выпускают из-за стола, и правильно делают. Она просила передать: пусть придёт, если может. Дословно: «если может». — Токей помолчал. — Ты можешь?

До отбоя оставалось меньше двух часов, и правила крыла на этот счёт были ясны, как всё у Сэки, — и Сэт впервые за луну прошёл железную дверь наружу не на рассвете, а в сумерках, и пошёл вниз, через учебное кольцо, через ярусы. Спуск был как выход из воды: с каждым ярусом воздух густел запахами — жареным маслом из столовых, мокрой пылью политых дворов, дымком, — возвращались звуки, от которых за луну Сэт отвык, чей-то смех, перебранка, струнный перебор из открытого окна, и токи силы из скупых глубоких русел северного камня разбегались в привычную нижнюю пестроту, дичали, путались, жили. По старой привычке тело шло само, запомнив дорогу к корпусу F7, ноги спешили и на автомате поворачивали куда нужно. Тревога несколько отступила при виде окон, в которых горел жёлтый вечерний свет там, где его не было, казалось, целую вечность.

Алиса, узнав его едва он пересёк вход их корпуса, зажгла в прихожей свет и сказала своим ровным домашним голосом: «С возвращением, послушник Миккон». В этом приветствии искина было больше тепла, чем он иной раз получал при возвращении в приют после долгого отсутствия.

Их общая комната встретила его так, будто он выходилвсего на минуту. Пахло ужином и палёной канифолью — Лук опять что-то чинил прямо на столешнице, Судзу сидела с планшетом, Юки — в углу, с бусиной в ладонях, а посреди этой тёплой и шумной компании, за столом, прямая, как на осмотре, сидела Лисса, и перед ней лежало письмо.

Сэт увидел письмо раньше, чем её лицо. Плотный лист родовой выделки, серо-стальное поле, водяные знаки долинной канцелярии, печать дома Наоке — оттиснутая глубоко, с нажимом. Лицо Лиссы он увидел следом, и лицо было в порядке — ровное, собранное, как в гостях. Именно поэтому стало по-настоящему тревожно: такое лицо она держала при чужих, а чужих здесь не было.