Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 68

— Привычка.

— Привычка — это когда не замечаешь. — Она смотрела снизу вверх, требовательно, тем взглядом, какой у неё появлялся, когда отступать она не собиралась. — Ты замечаешь. Значит, проверяешь.

— Токей сказал, что молчит.

— Токей слушает снаружи. — Лисса взяла его руку и положила свою ладонь поперёк предплечья, поверх того самого места, и подержала. — Ты умеешь смотреть изнутри. Сходи посмотри сам, сирота. И не тяни до утра: до утра ты себе всё придумаешь, а к рассвету решишь, что показалось.

— А если не показалось?

— Тогда завтра будем думать вдвоём. — Она отпустила руку. — Не сегодня. Сегодня ты прошёл поток, и я хочу, чтобы у тебя случился хотя бы один вечер, в котором больше ничего не произошло.

Каморка северного крыла встретила его тем же, чем встречала весь год: узкой койкой, тугим рулоном чешуи под ней и светильником на скобе, у которого заряд к ночи оседал до дежурной синевы.

Перепись он вёл при полном свете, потому что вечер выдался из хороших. Строки шли легко, чего давно с ним не случалось. «Поток закрыт. Вышел вторым по сумме — числа Сэндо, свои спрошу у Судзу». «Долг разговора отдан». «Вечера у лекаря закончены, седьмой шов смотреть раз в седмицу». «Оки назвал новый раздел „Лето“». Он перечитал написанное дважды и не нашёл, к чему придраться: снаружи всё стояло на местах, и никому он ничего не был должен.

Тогда он отодвинул список, сел ровнее и посмотрел внутрь.

Смотреть в себя тем, другим зрением, он выучился зимой, на собственных руинах, и с тех пор делал это редко: чужие устройства читались легче, потому что в чужих не страшно было ошибиться. Шесть швов лежали ровно и на взгляд не отзывались, как не отзывается на взгляд собственная кость. Фьёр шёл по ним руслом, без напоминаний, и Сэт задержался на этом лишний вдох, потому что год назад ничего похожего здесь не было.

Седьмое русло шло по правому предплечью, от локтя к запястью, и шов на нём был длиннее прочих, потому что рвалось там дважды.

Вдоль шва, ровно посередине, лежала тонкая тёмная нить.

Она не болела и вообще ничего не делала. Фьёр, доходя до неё, обтекал её с двух сторон и сходился за ней обратно, будто нити тут и не было вовсе, и от этой вежливости стало неуютнее, чем стало бы от боли. Сэт подвёл к ней каплю, ту самую тонкую, какой чинил себя на общем счету при пяти кураторах и представителе Совета. Капля постояла у края и ушла в обход. Он попробовал ещё раз, медленнее, и капля снова прошла мимо.

Чинить оказалось нечего. Разрыва не было, ткань не расходилась, шов держал, просто по его середине шла полоса, которая не принимала фьёр и не собиралась принимать, и была она такой же частью его руки, как всё остальное в этой руке.

Сэт смотрел на неё долго, дольше, чем следовало.

На каком-то вдохе край нити поплыл, и поплыл знакомо. Так плыла кромка купола в глухой час, когда на неё давно никто не смотрел, так расходились края у вещей в пустых залах на каникулах. Очертание переставало быть чётким, делалось приблизительным и мерцало. Только кромка лежала снаружи, за прозрачной стеной, в километре отсюда, а это мерцало у него в предплечье.

Он моргнул, и всё встало на место: тёмная нить, шов, шесть ровных швов рядом.

Первым движением Сэт потянулся поднять Токея, а следом Судзу с её замерами и Лиссу с её «будем думать вдвоём», и рука остановилась на полдороги. К середине ночи все шестеро сидели бы в его каморке и смотрели на предплечье, в котором ничего не болит. Лисса сказала — завтра. Ждать до завтра он умел, когда обещал.

Он посидел ещё немного, слушая себя, и в глубине, там, где с той ночи держалось перемирие, сдвинулось внимание. Никто не протянул руки и не сказал ни слова, никто не предложил подержать за него. Просто кто-то в глубине посмотрел в то же самое место, что и он, подержал взгляд ровно столько же и отвёл первым. Отказываться было не от чего, ему ничего и не предлагали, и от этого сделалось хуже, чем от любого предложения.

Последнюю строку вечера он дописал в перепись уже стоя, и вышла она короче всех прочих:

«Снаружи не должен никому. Внутри открыт счёт, которого я не открывал».

Светильник Сэт накрыл ладонью и лёг. Предплечье не болело и спать не мешало, тёмная нить просто была в нём — ровная и тонкая. В глубине, где с той ночи держалось перемирие, в эту ночь тоже не спали.

Глава 25

«Тебе дали отсрочку, и ты решил, что тебя простили долг. Отсрочка — это когда счёт разрешают носить с собой, и всё время, пока носишь, он увеличивается».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Думать вдвоём начали наутро, а к завтраку думали уже вшестером: Лисса по дороге в столовую сказала три слова Токею, Токей сказал два слова Судзу, а Лук не сказал никому ничего, просто пошёл следом и сел ближе всех.

Разбирались за общим столом, при полном свете, сдвинув миски к дальнему краю. Сэт положил правую руку ладонью вверх, и рука эта, лежавшая между кружкой и раскрытой тетрадью Оки, выглядела до обидного обыкновенной.

— Рассказывай своими словами, — велел Токей. — Я потом прокомментирую.

Сэт рассказал: шов, тёмная нить ровно посередине, фьёр идёт в обход, капля шов не берёт. Про то, как край нити поплыл, он рассказал тоже, заученно коротко, потому что за ночь выучил эти три фразы наизусть и знал, что своими словами собьётся.

— Какой длины? — спросила Судзу.

— От локтя до середины предплечья примерно.

— Примерно я не заношу.

— Тогда померю и скажу точно.

— Померь сегодня.

Токей слушал, держа его запястье, и всё это время смотрел не на руку, а в стену за плечом Сэта остекленевшим взглядом, будто считал в уме что-то длинное.

— Юки. Ты видишь человека изнутри?

— Я вижу края. — Юки подняла голову от миски. — Внутри смотреть не умею.

— А со стороны что видишь?

Юки посмотрела на Сэта тем долгим взглядом, каким досматривала воду у кромки.

— Края у него на месте, — сказала она наконец. — Только он, когда думает про эту руку, дышит, как дышат у кромки. Коротко и резко.

— Это в тревогу или в наблюдение? — Судзу держала палец над чистой строкой.

— В наблюдение. Про тревогу я предупреждаю отдельно, вы знаете.

Токей отпустил запястье, помолчал ещё немного и заговорил, повернувшись наконец к Сэту.

— Скажу без обёртки, вы меня знаете. Зарастать она не собирается. Сверху всё в порядке: швы стоят, русло берёт полную меру, к работе претензий нет, хоть завтра на песок. А под швом она живёт своим ходом. Дышит. Ритм у неё не твой, я сверял дважды.

— Насколько это плохо? — спросил Сэт.

— Это не плохо. Это по-другому. — Токей выдержал его взгляд спокойно. — Такое я видел один раз, в лазарете. Доживает там при кухне старик из мастеровых, ему в ученические годы разорвало унд, и края не сошлись ни тогда, ни за шестьдесят лет после.

— Он живой?

— Живее многих. Ходит, ест, ворчит на поварих. — Токей потянулся за кружкой. — Я его спросил, каково с этим жить. Он ответил, как про погоду: у всякого тела найдётся шов, который до гладкого не зарастёт, и знать надо одно — в какую сторону он открыт.

— А в какую сторону мой?

— Внутрь. Пока внутрь. Наружу ничего не идёт, наружное я бы почувствовал. — Токей поставил кружку. — Осматривать буду через вечер, а не раз в седмицу, как обещал. И приговором это не считай, считай новым распорядком. Распорядки я меняю по ходу дела, у меня их на тебя одного полдюжины.

— Значит, просто живём с новыми вводными, — сказала Лисса, и по голосу её стало понятно, что вопрос она считает закрытым. — Покажи мне место.

Он показал. Лисса положила ладонь поперёк предплечья, поверх нити, и подержала так, ничего не говоря.

— Чувствуешь? — с интересом спросил Оки.

— Ничего я не чувствую, я не лекарь. — Лисса убрала руку. — Я запоминаю, где у него теперь тонко. Чтобы туда не бить и туда никого не допускать.