Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 67

Рэйдзи посмотрел на него внимательно, впервые за это утро.

— Разверни.

— Токей назначал вечера и не спрашивал согласия. Судзу вела замеры дважды в день, а пропуски портили ей ряд, и портить ряд она не давала. Лисса ставила мне стойку на рассветах и правила её каждое утро, пока стойка не встала как надо. Юки говорила, когда мне не надо смотреть. Лук окликал по имени сто раз на дню. Я всю зиму почти ни разу не решал, чем занять вечер. Я приходил и делал.

— Это не метод.

— Это самый быстрый метод, какой я знаю. Пока один думает, чем ему заняться вечером, другой уже второй час занят, не теряя времени на принятие решений.

Рэйдзи молчал дольше обычного, и в этом молчании было слышно, как под цоколем, за прозрачной стеной, идёт своим ходом вода.

— У меня тоже решают за меня, — сказал он наконец. — Дом решает. Мне расписали, каким я буду к тридцати, и расписали до доворота кисти. Роспись эту я выполняю с шести лет и выполняю хорошо: сегодня я прошёл поток первым. Твои шестеро решали за тебя одну зиму. Мой дом решил за меня много больше.

Он повернулся к реке, которой отсюда было не видно, и продолжил тем же ровным голосом:

— Дальше я скажу то, ради чего пришёл. Роспись дома кончается на четвёртом дане.

— Кончается как?

— Буквально. Дальше в ней пустая бумага. Не тайна и не запрет — последний рыцарь моего дома умер за сто лет до моего рождения, записи после него никто не проверял, да и проверить их некому. Четвёртый дан я возьму года через полтора. Всё, что окажется после, мне придётся делать без записей. — Он произнёс это ровно, и только пальцы правой руки один раз сжались и разжались. — Ты идёшь без листа с самого начала. Я хочу знать, как это делается.

Сэт слушал и смотрел на его течение тем, другим зрением: плотное, прибранное, самое ухоженное течение из всех, какие он видел в Академии, — и у дальнего края, там, где ухоженность кончалась, оно стояло, будто упёршись в стенку жёлоба.

— Ты уже начал, — сказал Сэт.

— Объясни.

— На проводке ты переписал третий участок. Твоё звено пошло не тем порядком, каким шли остальные дома, я видел на разборе. Кто это решил?

— Я.

— Дом знает?

— Дом узнает из отчёта.

— Вот это и есть твой первый лист без росписи, — сказал Сэт. — Одна строка.

— Одна строка не выборка.

— Так набирай. Я год набирал по строке в день и половину потом вычеркнул.

Рэйдзи повернул голову быстрее, чем поворачивал её обыкновенно.

— Ты ведёшь записи?

— Веду. Каждый вечер.

— Кому-нибудь показывал?

— Нет.

— И не показывай. — Он сказал это без нажима, как говорят очевидное. — У нас в доме такие записи изымают и подшивают к делу. Не со зла, а для порядка. — Он помолчал и добавил уже другим голосом, деловым: — Теперь моё. Малый доспех у тебя с турнира так и лежит нетронутым?

— Лежит. В рулоне.

— Плохо, что лежит. Чешую собирали мастерские моего дома, и собирали её под живого человека. Сегменты садятся по хозяину за первый год, после первого года их подтягивают, иначе они сядут криво и начнут ломаться на сгибах. Знать этого ты не мог, тем, кому такие вещи достаются, объясняют дома.

— Мне объяснять было некому.

— Теперь есть кому. — Рэйдзи произнёс это ровно, будто речь шла о расписании занятий. — Придёшь в мастерские в начале лета и спросишь меня. Я проведу и постою рядом, пока будут мерить. Без меня тебе там подтянут вежливо и плохо.

Небо над куполом посветлело до молочного, и на серый песок легли первые тени — длинные, косые, ещё без резкости.

— Ещё одно, и я пойду, — сказал Рэйдзи. — Вопрос не мой, но задать его должен кто-то, кто не побежит потом писать прошение. В той бумаге писали про огонь.

— Писали.

— Он есть?

— Есть.

— Наружу выйдет?

— Я его не пускаю.

— Это ответ про тебя, а не про огонь. — Рэйдзи подумал. — Ладно. Записывать не буду.

Он пошёл к выходу с площадки, остановился на середине и обернулся.

— Последнее. В листе сверки, между старшими связками, у тебя стоял полутакт, которого нет ни в одной школе. Я искал. Что это?

— Это первый год, — сказал Сэт. — Я тогда не умел иначе, а надо было как-то выходить из-под чужой руки. Лисса потом сделала из него связку.

— Покажи.

Сэт показал. Рэйдзи повторил с первого раза почти верно, со второго верно, а на третий раз, когда движение легло куда следует, сказал в сторону невидимой реки:

— Кривое. — Он повторил ещё раз. — Работает.

Ушёл он не прощаясь, и на его рабочих штанах ниже колена остались два серых пятна от здешнего песка, отряхивать их он не стал.

Вечером за столом F7 доедали ужин и спорили о названии.

— Раздел «Поток» я закрываю, — объявил Оки, держа тетрадь раскрытой на весу. — Девяносто одна страница. Открываю следующий, а как назвать, не знаю. Название должно стоять сверху, иначе я потом ничего не найду.

— Напиши «Дальше», — предложил Лук.

— «Дальше» у меня уже было, в первой тетради, про турнир. Два раздела под одним названием — это не архив, это каша.

— «После потока», — сказала Судзу.

— Длинно.

— Зато точно.

— Напиши «Лето», — сказала Юки, не поднимая глаз от миски.

Оки подумал, поводил пальцем по чистой странице и вывел сверху «Лето».

— Раз раздел закрыт, полагается прочитать первую запись, — объявил Оки. — Я так делаю всегда. Иначе непонятно, откуда шли.

— Ты так делаешь второй раз в жизни, — сказала Судзу.

— Значит, всегда. — Оки отлистал тетрадь к началу и прочёл вслух: — «Первый день ускоренного. Миккон стоял с краю, потому что из середины его вытолкали. Сказал, что ему всё равно. Наблюдение: неправда».

Стол посмеялся, а Сэт не смеялся, потому что помнил тот день слишком подробно, вплоть до песка, натоптанного на пороге зала.

— Дальше читать? — с надеждой спросил Оки.

— Не сегодня, — сказал Токей. — Дальше там зима.

— Столбец я тоже закрываю. — Судзу развернула планшет экраном к себе. — Двести двадцать шесть замеров с зимы. Второй почерк последний раз проходил в них в конце третьей луны, четыре доли из десяти, дальше ровно. Подержу открытым ещё месяц и отдам тебе.

— Отдашь? — переспросил Сэт.

— Тебе. Это твои числа, я их только записывала. — Она помолчала. — И смотри в них сам, раз в седмицу. Иначе через полгода не заметишь, что ряд поехал.

Токей через стол взял его правое запястье, привычно, не спрашивая, и прошёлся пальцами по руслам сверху вниз.

— Вечера кончились, — сказал он.

Лук перестал жевать и поднял голову.

— Совсем?

— Совсем. Шесть швов стоят как своё, слушать там больше нечего. — Токей запястья не отпускал. — Седьмой буду слушать раз в седмицу. Поющий шов слышно и без меня. Молчащий надо слушать нарочно, потому я его и слушаю.

— Он молчит? — спросил Сэт.

— С проводки молчит. — Токей отпустил руку и потянулся за кружкой. — Может, зарос. Может, устал звенеть. Разберёмся к осени.

— А какое у нас следующее число? — спросил Оки, уже занеся руку над чистой страницей нового раздела.

— Никакого, — сказала Судзу.

— Как это никакого?

— Так. Лист закрыт, следующий не открыт. Ни сверки, ни рубежа, ни проводки. У меня в столбце на завтра пусто, и на послезавтра пусто.

За столом сделалось тихо, и тишина вышла особенная, какая выходит в доме, где долго болел человек и наконец перестал.

— Пусто, — с удовольствием повторил Лук. — Я даже не знаю, что с этим делать.

— Спать, — сказал Токей. — С этим делают именно это.

— А окликать тебя дальше можно? — спросил Лук у Сэта. — Я привык. У меня уже само выходит, без повода.

— Окликай.

— Тогда я буду не по делу. Просто так.

— Так даже лучше, — сказала Юки.

Лисса весь вечер молчала больше обычного, а когда стол начал расходиться, вышла за Сэтом на лестницу и остановила его на второй ступени.

— Ты сегодня семь раз потрогал правое предплечье, — сказала она. — Я считала.