Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 69

— Название нужно, — объявил Оки, занеся руку над тетрадью. — В графу.

— Пиши «седьмой шов», — сказала Судзу. — И без красивого. Красивое название через год начнут принимать за диагноз.

— Всё? — спросил Лук, у которого каша стыла с самого начала.

— Всё, — сказал Токей.

— Тогда я ем.

Стол вернулся к завтраку. Сэт посидел ещё немного над собственной рукой, лежавшей между кружкой и тетрадью, и рука эта, за ночь напугавшая его до сухости во рту, теперь была просто рукой — рукой, про которую договорились шестеро.

Лето наступило в куполе по календарю: Зеркало перевели на длинный летний ход, расписания переписали набело, половину учебных колец закрыли до осени, и с эстакады день за днём пошли гостевые борта.

Разъезд держался порядка старше всех, кто его помнил: клановые тянулись к трапам с дорожными сумками, коридоры пустели и делались гулкими, и купол опять, как каждое лето, тихо пересчитывал, кому есть куда ехать. За столом F7 никто не спросил, кто куда, потому что спрашивать было не о чем: оставались все.

Лето стол разметил в первый же вечер, и разметка заняла меньше времени, чем ужин.

— Слаживание, — объявила Судзу, выкладывая планшет. — Сэки велел, правила позволяют, я расписала. Три утра в седмицу, звеном. Полоса или любая задача. Возражения есть?

— Есть. — Лук поднял ложку. — Требую внести в расписание безделье. Официально, чтобы на меня никто не смотрел вот так, как ты сейчас смотришь.

— «Дни восстановления по назначению лекаря», — не моргнув, произнесла Судзу и занесла. — Два в седмицу. Токей, назначай.

— Назначаю, — сказал Токей.

— Ты страшный человек, — с уважением сказал Лук.

— Я просто знаю, каким словом что записать. Дальше. Токея лазарет забирает на летние смены, подстраиваемся под него. Утра у кромки остаются Юки, это не обсуждается. Оки объявил лето сплошной описью и с рассвета что-то мерит в вестибюле вдвоём с Эйро.

— Эйро согласился? — не поверил Лук.

— Эйро сказал, что нагрузка у него меняется, — сообщил Оки с достоинством. — Это у него означает «да».

— А я? — спросила Лисса.

— А ты бегаешь. Ты и так бегаешь каждое утро, я всего лишь вношу это в лист, чтобы оно было законным.

Так у лета появился распорядок, и держался он, как всё сделанное Судзу, не строгостью, а удобством: в нём было удобно жить.

Весть из долины пришла на пятый день лета обычной почтой, без всякого гонца, и конверт был казённый, серый, без канта: своих цветов долина на Лиссу больше не тратила.

Она прочла у окна, стоя, дважды, потом сложила лист по сгибам и сказала столу тем голосом, каким докладывают чужие новости:

— Суд кончился. При закрытых дверях, как и обещали. Дзёгена вывели из круга старших: «за поручительство, обернувшееся ущербом чести». Назначение ему тоже подобрали — смотритель дальних перевалов. Один, с одним слугой, бессрочно.

— Это ссылка? — спросил Лук.

— У нас это зовут почётным назначением. Почёта там ровно столько, чтобы крыша не текла. Одним словом — перевалы.

— Он старый, — тихо сказал Токей. — Перевалы — это высота и холод. Лекарь при нём будет?

— Слуга обучен. — Лисса разгладила конверт ладонью, и жест вышел слишком ровным. — Долина своих стариков не убивает, Токей. Долина их убирает. Это хуже.

— Писать ему можно? — спросила Судзу.

— Дважды в год, через канцелярию круга, с прочтением. — Лисса достала из-за пазухи второй лист, сложенный вчетверо по строгим долинным сгибам: руки помнили выучку. — Уже написала. Три слова. Больше через их прочтение не пронести, а эти пройдут, придраться не к чему.

Какие это были слова, она не сказала, и никто за столом не спросил.

Вечером Сэт нашёл её на лестнице, на их ступенях. Она сидела, глядя в стену, и губы у неё беззвучно ходили по кругу. Сэт сел рядом и молчал, пока губы не остановились.

— Он мне тогда сказал: держись выбранных крепче крови, — проговорила она в стену. — Я держусь. А его крови держаться теперь не за что, круг вычеркнул, перевалы примут. Свободная я, Сэт. Свободнее в этом куполе нет никого.

Усмешка у неё вышла кривая и не удержалась на лице дольше вдоха.

— Только свободу мою добывала не я. Её добыл старик, которого за это увозят в горы.

Сэт знал это, целый год с этим прожил, и утешать не стал, утешение значило бы здесь меньше молчания. Он сделал то, чему выучился за зиму, то есть просто остался сидеть рядом, плечом к плечу, и через сколько-то вдохов плечо у неё перестало быть каменным.

— Он всегда считал наперёд, — сказала она уже другим голосом, рабочим. — Значит, и перевалы посчитал заранее, и всё равно поручился. Теперь мне остаётся одно.

Она поднялась со ступени одним движением, по-долинному, не помогая себе руками.

— Быть той, за кого он поручился.

С того дня она бегала дальше и злее, каждое утро, вдоль внутреннего обвода купола, по часу и дольше. Сэт выходил смотреть, потому что смотреть ему велел старик на белом песке: «Гляди за ней, огненосец, когда бежит». Теперь Сэт понимал это наставление каждой клеточкой. На длинной прямой у складов Лисса раз за разом чуть запаздывала гасить разгон, на долю, на полдоли, и в этом запаздывании было что-то от гонца, которому некуда доставить весть. Говорить он ей ничего не стал. Его дело было молчаливое: каждое утро без пропусков стоять в конце прямой, там, где разгон полагается гасить. Гасила она его ровно там, где стоял он.

Мастерские дома Сэндо стояли в верхнем городе, за административным шпилем, в длинном корпусе без единого герба на фасаде и с грузовым шлюзом в торце. Дом, державший касту Разума, вешал гербы там, где жил, а не там, где работал.

Сэт пришёл в начале лета, как условились, с рулоном под мышкой. Вахтёр посмотрел на форму без нашивок и открыл было рот, но из глубины коридора вышел Рэйдзи, и остановил его одним жестом.

— Со мной, — сказал Рэйдзи вахтёру и, не задерживаясь, Сэту: — Идём. Мерят до полудня, после полудня у них литьё.

В цехе пахло разогретой пласталью и озоном, свет стоял ровный и без теней, а поверх ровного шёпота вытяжки изредка тонко звенело. Сэт считал это место тем, другим зрением, и читалось оно странно, течения работников были вышколены все под одну гребёнку. Выглядели они в течении фьёра как механизмы единого сложного устройства, а не как живые люди.

Работал с чешуёй немолодой мастер, у которого руки были в мелких старых ожогах. Он раскатал чешую по столу, прошёл вдоль неё ладонью, не касаясь, и первое, что сказал, было не про работу:

— Год носили?

— Надевал дважды. Оба раза недолго.

— Оно и видно. — Мастер поворошил сегменты у плеча. — Легла на вас криво, потому что вы её не носили. Такие вещи садятся под тело при движении, когда тренируешься. А когда лежат — теряют форму, не подо что им форму принимать, вот и коробятся.

Ладонь его пошла дальше, остановилась над грудиной и там задержалась. Молчал мастер долго, дольше, чем полагается молчать над простой работой.

— А вот это кто делал?

— Что?

— Двойной слой. — Мастер отогнул край и показал. — Здесь у неё сегменты сошлись внахлёст, в два ряда. Мы так не набираем: тяжело и без нужды.

— Она может сама?

— Она перестраивается по хозяину, на то и композит с памятью. — Мастер выпрямился. — По хозяину, юноша. Не по своей воле. Стало быть, у вас тут есть что-то, что она сочла нужным прикрыть двойной защитой.

Сэт не ответил. Отвечать было нечего, а врать при Рэйдзи не имело никакого смысла. Рэйдзи стоял в двух шагах и слушал внимательнее, чем нужно при чужой примерке.

— Подтяну по всему полю, — сказал мастер, теряя к разговору интерес. — Двойное трогать не стану: где вещь легла сама, там она легла правильно. Заберёте через три дня. И носите её, а не храните. Это вам не украшение.

До самого шлюза Рэйдзи шёл молча и заговорил уже у выхода.

— Спрашивать не буду.

— Спасибо.