Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 66

Окабэ Киичи

Поток закрывали в том же зале северного крыла, где осенью открывали, и за целый год здесь переменилась одна вещь. Разметка на полу вытерлась до бетона двумя дорожками, от двери к площадкам и от площадок к жёлобам. Утренний свет шёл сквозь высокие окна ровно и без блеска, потому что северная сторона солнца не знала, и в этом свете зал выглядел старше, чем был.

Осенью в нём стояли двадцать два человека. Сейчас в строю стояло пятнадцать, и куда девались семеро, никто не разъяснял, поток ежедневно видел каждого человека, который не справлялся, кто безнадёжно отставал.

Сэки вышел к строю с одним листом в руках.

— Читаю итог, — сказал он. — Добавлять к нему я ничего не стану. Я добавлял для этих итогов весь год.

Он читал по алфавиту домов, сухо, по три слова на человека: имя, ступень, решение. «Прошёл» звучало чаще, чем «переведён», «переведён» — чаще, чем «отчислен», и строй принимал каждое слово молча, потому что все эти слова отболели заранее, задолго до бумаги.

— Сэндо. Сан-дан. Прошёл первым по сумме.

Рэйдзи ответил коротким наклоном головы и бровью не повёл: свои суммы он знал раньше кураторов и оглашение считал, судя по лицу, формальностью.

Сэта лист держал напоследок, потому что алфавит домов бесклановых не предусматривал и таких читали в конце, отдельной строкой, — порядок этот завели задолго до него и не имели в виду его лично.

— Миккон. Сан-дан. Прошёл.

Сэки отложил лист и заговорил уже не по бумаге:

— Год назад я сказал этому залу, что талант привозят с собой, а основание кладут на месте. Один из вас пришёл сюда без основания и клал его при вас, у вас на глазах, из того, что было под руками. Кто смотрел внимательно, тот унесёт из этого года больше, чем из всех моих занятий. — Он помолчал. — И последнее, для тех, кто пойдёт дальше. Ускоренный путь ничего не ускоряет. Он только отнимает у вас право идти медленно.

Кто-то в строю переступил с ноги на ногу.

— Закрывающий лист уходит наверх сегодня, — сказал Сэки. — Кого позовут дальше и когда, решают не здесь и не при мне. Поток ускоренной подготовки закрыт. Разойтись.

Строй не разошёлся сразу. Он задержался на вдох, на второй, и в этой задержке стояло всё, чего бумаге не полагалось: пятнадцать человек, целый год ходивших одними коридорами, поняли разом, что вместе они больше не соберутся никогда.

Потом зал начал пустеть, по одному и по двое, с той неловкой медлительностью, с какой уходят оттуда, где было тяжело и где всё наконец кончилось. Рослый парень, весь год простоявший в строю через одного от него, задержался возле Сэта и заговорил, глядя куда-то ему в плечо:

— Я осенью говорил про тебя всякое. Не буду повторять что.

— Я слышал что, — сказал Сэт.

— Ну. — Рослый подумал. — Тогда считай, что беру слова назад.

— Принял.

Рослый кивнул и пошёл к выходу, довольный собой, а Сэт остался стоять и думал о том, что за весь год это первый из потока, кто заговорил с ним не по делу.

Сэки складывал лист вчетверо у окна, и Сэт подошёл к нему, потому что другого случая могло и не выпасть.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь лето. — Сэки убрал лист во внутренний карман. — Занятий у тебя нет, наставника у тебя нет: с сегодняшнего утра я тебе больше не наставник. Списки уйдут в Совет, Совет посмотрит их, когда им вздумается. Может, к концу лета. Может, зимой.

— А если не позовут?

— Тогда останешься мастером сан-даном, каких в куполе десятка полтора, и проживёшь долгую тихую жизнь. — Насмешки в его голосе не было ни на грамм. — Вопрос честный, ответ такой же. Только спрашиваешь ты не о том, курсант. Спрашивать надо, чем занять лето.

— Чем?

— Тем, чего не будет ни в одном списке. — Сэки оглядел пустеющий зал, площадки, вытертую до бетона разметку. — Ускоренный поток учил тебя догонять. Догонять больше некого, ты дошёл. Летом выяснится другое: умеешь ли ты работать, когда срока тебе никто не назначил. Половина тех, кого я выпускал этой дверью, не умела и возвращалась осенью хуже, чем уходила весной.

— Я умею.

— Знаю. — Сэки впервые за утро посмотрел прямо на него. — Потому и говорю это тебе первому.

У двери его дождался Чджа Мин. Ледяной не имел привычки провожать курсантов и потому провожал молча, ровно до порога, а на пороге сказал:

— Два наблюдения за год. Осенью: начала движений курсанта Миккона не видит никто, включая меня. Весной: начало стоит в стойке и читается в каждой связке.

— Второе вы внесли в протокол, — сказал Сэт.

— Второе внёс. Первое оставил себе.

— Зачем?

— Затем, что оно не объяснилось. — Чджа смотрел на него ровно, без выражения. — Объяснённое я отдаю в лист. Необъяснённое ношу с собой, пока не объяснится. Иногда это занимает годы. Времени у меня достаточно.

Он ушёл первым, и шаги его в коридоре стихли раньше прочих. Сэт вышел последним, и светильники в опустевшем зале горели ему вслед по-рабочему, ровно и ярко, а гасить их было некому: гасили здесь после занятий, занятий же в этом зале больше не значилось.

Срок разговора он назначил сам, потому что назначать было велено ему.

Три слова он передал через Эйро накануне вечером: «Завтра. Рассвет. Нижние площадки». Эйро повторил их обратно и сообщил, что передача принята, а Сэт потом до самой ночи прикидывал, придёт ли Сэндо в такую рань на чужой конец города, хотя сомнения его были напрасны. Рэйдзи стоял у края площадки за десять тактов до срока, в рабочем без единого цвета дома, и разминал правое запястье — медленно, по кругу, тем движением, которое сделалось у него привычкой после рекорда.

Он присел, зачерпнул горсть серого местного песка и пропустил её сквозь пальцы.

— Вязче, — сказал он вместо приветствия. — Разгон на нём длиннее на четверть шага. Где ты начинал?

— Здесь и начинал.

— Учту. — Рэйдзи отряхнул ладонь и поднялся. — Начнём. — Он вынул планшет, посмотрел на него и убрал обратно. — Без планшета. Я помню.

Над кромкой стояла та ровная предрассветная серость, в которой у вещей ещё нет цвета. За прозрачной стеной купола тянуло понизу сыростью и тёплым илом, а по ту сторону, невидимая, шла своим ходом обмелевшая Эвала. Дряхлая система против увечий над площадкой очнулась на движение, поморгала слепым глазком и задремала обратно.

— За тобой числился разговор, — сказал Сэт.

— Так и есть. — С очевидным Рэйдзи не спорил никогда. — Вопрос я задал ещё на сходе с песка, но повторю целиком, чтобы мы понимали его одинаково. Осенью я вёл по тебе расчёт. Я веду его по каждому, кто идёт рядом, и это не про тебя лично.

— Знаю.

— Осенью ты выходил у меня из потока последним из двадцати двух, и то при условии, что доживёшь до весны без второго срыва. Зимой ты потерял двадцать девять дней: лазарет, восстановление, вечера у лекаря. Двадцать девять дней на ускоренном потоке означают не отставание, а отчисление. — Он выдержал ровно столько, сколько нужно фразе, чтобы встать. — Ты вышел вторым по сумме. Расхождение в двадцать позиций я объяснить не могу. Объясни ты.

Сэт ответил не сразу, потому что за неделю успел придумать три ответа, и все три вышли красивые, а красивое у него, как выяснилось за эту зиму, обыкновенно оказывалось чужим. Он сказал скучно и коряво, зато своё:

— Первое. Я строил основание дважды и во второй раз знал, что строю.

— Учтено, и учтено со знаком минус: строить дважды — потеря. Дальше.

— Второе. Я вижу устройство. Не движение, а устройство, где метод держится по-настоящему и где он держится на честном слове. Мне не нужно двести повторов, чтобы разобрать чужую связку. Хватает одного, если смотреть правильно.

— Тоже учтено. Твоё зрение стоит у меня отдельной переменной с той зимы, когда ты разложил мой каскад по паузам. — Рэйдзи повёл плечом. — Обе причины я знал до того, как пришёл сюда. Вместе они дают позиций семь, с натяжкой восемь. Дальше.

— Третье. За меня многое решали.