Санитар (СИ), стр. 60

— Можно, Василий Васильевич?

— Проходите, Аркадий Борисович.

— Я не один, вот, знакомьтесь, товарищ Травин, который нам помощь оказал.

Начальник МУРа внимательно посмотрел на гостя. Некоторое время назад он посчитал, что фамилия, имя и даже отчество — всего лишь совпадение, и очень на это надеялся, но одного взгляда хватило, чтобы надежды испарились. Перед ним стоял Серёжа Травин, сын штабс-капитана Травина, с которым унтер-офицер Емельянов служил в одном авиаотряде.

Травин тоже Емельянова узнал, подтверждением этому был сильнейший приступ мигрени, который вырывал из забытья обрывки прошлых событий и воспоминаний.

— Что с вами, Сергей Олегович? — Островский обеспокоенно посмотрел на молодого человека.

— Контузия, бывает такое, в голове стреляет. Прошло всё уже.

— Ну и славно. Так вот, Василий Васильевич, Сергей Олегович считает, что у нас, то есть у вас, крыса завелась, и я этому верю.

Начальник МУРа покачал головой.

— Излагайте.

— Пусть лучше товарищ Травин расскажет, его умозаключения.

По мере того, как Травин говорил, Емельянов мрачнел всё сильнее. Он закурил, взял ещё раз отчёт медэксперта, перевернул сначала отпечатанной стороной, потом пустой.

— Предположим, — наконец сказал он, — факты есть, и соответствующие, но чернить товарища попусту я не позволю. Если есть сомнения, перепроверить нужно всё тщательно.

Сергей кашлянул.

— Соображения у него есть, — подсказал Островский, — предлагает сделать вид, будто Кнопп выжил, и сейчас в больничке. Только пока без сознания, слишком много крови потерял.

— И что?

— Если я прав, — Травин положил кулаки на колени, — то он пошлёт кого-нибудь разобраться. Не явится никто, значит, ошибся, зря честного человека порочу.

— А как он узнает?

— Это я обеспечу, — Сергей улыбнулся.

— А если не сработает, — добавил Островский, — придётся вам, Василий Васильевич, или мне, слух пустить, мол, взяли чекисты гражданина Кноппа под особую охрану, потому как он исключительно важный свидетель. Хуже не будет, в крайнем случае помрёт снова Кнопп, и всё, спишем на излишнюю мнительность товарища Травина. Ну а если получится, тут уж, считай, два дела сделано.

— Хорошо, — начальник МУРа хлопнул ладонью по столу, — доказательства шаткие, однако проверить нужно. Так и поступим, я понимаю, что товарищи из ОГПУ в курсе?

Островский кивнул.

— Только что оттуда, — сказал он.

Больного перевели из Боткинской больницы, и положили в отдельную палату в глухом конце коридора, с забранным решёткой окном. Пускали к нему исключительно доктора Раппопорта и дежурную медицинскую сестру. Первого пациента Евгений Семёнович забраковал, сказал, что выглядит ненатурально для умирающего, и рана слишком свежая, из Ленинграда поездом привезли другого сотрудника, после колотого ранения, тот по жизни был тощим и бледным, потеря крови усиливала эффект. Телосложением он походил на Кноппа, лицом совершенно не был похож, чекисту нацепили на нос массивные очки, в которых тот ничего не видел, и приказали лежать и стонать.

Рядом с палатой дежурил круглосуточный пост из двух бойцов, ещё один боец постоянно находился в палате, даже во время осмотров.

— Эта та сволочь, что электростанцию подорвала, — поделился Раппопорт с Кругликовой, — на ладан дышит, ему бы помереть, но не дают, приказали, чтобы вытащил его, хотят допросить. Только вы уж, Варвара Алексеевна, никому ни слова.

К вечеру о том, что умирающий бандит лежит в Шереметьевской больнице, знал весь персонал. Однако ни в эту ночь, ни в следующую, никто за лже-Кноппом не заявился. Емельянов упомянул о преступнике на совещании вскользь, подчеркнув, что допросить его не выйдет, потому что этим займутся сотрудники ОГПУ. С каждым днём Василий Васильевич всё меньше верил в успех операции, и Островскому об этом прямо говорил.

Однако Травин был уверен, что за Кноппом обязательно придут, особенно после того, как боец доложил по телефонному аппарату, что тот приходит в сознание. И что придут днём. Он сам именно так бы и сделал — постовые сменялись регулярно, раз в шесть часов, были свежими и бодрыми, ночное время никаких преимуществ не давало. Зато днём легко можно смешаться с персоналом, нападения обычно в это время не ждут, почему-то считают, что тёмные личности орудуют исключительно в темноте.

Как только лже-Кнопп пошёл на поправку, медсестру к нему больше не пускали, постовой сам забирал еду и лекарства, Раппопорт, и тот мог видеть пациента только два раза в сутки, в определённое время.

В час дня старшему поста поступил вызов из ОГПУ, его предупредили, что уполномоченный Бронштейн Семён Евсеевич появится в течение часа.

— Проследите, чтобы находился у подследственного не больше двадцати минут, постовой в палате должен находиться там же всё это время, — сказал строгий голос.

Инструкции не расходились с тем, что говорили постовым. Следователь, лысый мужчина с усами щёточкой, в очках и в цивильной одежде, появился без пяти минут два, предъявил удостоверение сперва на посту при входе, затем — возле палаты.

— Уполномоченный Бронштейн, — по слогам прочитал постовой.

— Внутри дежурит сотрудник?

— Да.

— Проследите, чтобы нас никто не беспокоил.

Бронштейн закрыл за собой дверь, махнул рукой дежурному внутри палаты, молодому красноармейцу высокого роста с подвязанной щекой, и уселся на стул перед раненым, положил папку перед собой.

— Гражданин Кнопп, вы меня слышите?

— Не слышит, помер он давно, — раздался голос сзади.

Следователь соскользнул со стула, выдёргивая из-под полы револьвер, папка упала на пол, раскрылась, из неё выкатился шприц. Лже-раненый вытащил руку из-под простыни, нацелился на гостя, красноармеец возле двери делал то же самое.

— Сдавайтесь, гражданин Брин.

Брин тяжело дышал, переводя взгляд с одного вооружённого человека на другого. То, что ему крышка, он понял сразу, лже-Кнопп держал пистолет в руке умело и слишком крепко для умирающего, второй тоже целился вполне профессионально, если он, Брин, сдастся, то его всё равно расстреляют, скорее рано, чем поздно, а если сейчас начнёт перестрелку, то в лучшем случае заберёт с собой только одного. И он был готов это сделать, но вдруг кто-то схватил его за ноги, дёрнул под кровать, и поймал шею в захват. Брин дёрнулся, выстрелил в никуда, и через несколько секунд затих.

— В руку попал, сволочь, — удивлённо сказал постовой, разглядывая пробитый рукав, — чёрт, больно. Вы, товарищ, не перестарались, живой он?

— Живой, — Травин вылез из-под кровати вместе с Брином, — очухается через пять минут, давайте-ка его в одеяло запеленаем. Как младенца.

На допросе Брин не молчал, рассказывал о своих преступлениях с удовольствием, смакуя каждую подробность. Однако кто такой Аспид, говорить решительно отказывался. И только когда перед ним положили фотографию, кивнул.

К главарю шайки выехала группа захвата, но комната, где тот жил, была пуста, вещи все висели на своих местах, а на тумбочке лежал портсигар, точно такой же, как Травин описывал. Островский взял его, раскрыл, прочитал дарственную надпись.

«Иосифу Демьяновичу Аспелину от сослуживцев в день ангела.»

— Аспелин Иосиф Демьянович. Аспид, — прочитал помощник прокурора, достал из портсигара записку, спрятал в карман.

Сообщницу Свистунова-Аспелина на телефонной станции арестовали в тот же день, женщина тут же созналась. Она соединяла Свистунова с нужными людьми, в том числе с Брином, следила, чтобы в журнале звонков не появилось лишних записей, выходила на работу в нужную смену. С неё Свистунов взял заявление о сотрудничестве с уголовным розыском, у мужчины было удостоверение, он оформил её как секретного сотрудника и платил семьдесят рублей в месяц. Этого было достаточно, чтобы телефонистка не задавала лишних вопросов и исполняла всё, что от неё требовали.

Зеленина-Краузе схватили в Тифлисе. Он отстреливался, получил пулю в грудь, и умер через час от потери крови.