Санитар (СИ), стр. 33

— Скорее бы уже пришли, — проворчал он. — У меня уже ноги онемели от этой проклятой сырости, как будто в болоте сидим, и глаза от темени болят.

Пилипенко, рабочий из Владимира двадцати пяти лет, который пришёл в ОГПУ по разнарядке два месяца назад, подполз, выглянул, сплюнул в грязь:

— Ой как ты прав, Толя, ни газетку почитать, ни взглядом перекинуться нормально. И без горячего, на одном хлебе с салом разве продержишься. Вот скажи, товарищ Ермаков, чего мы тут ловим? Преступники, они ведь тоже не дураки в такую дыру соваться, разве что сховать что ценное, так и других мест полно,

Он постоянно теребил пуговицу на гимнастёрке.

— Не положено тебе знать, Ваня, — устало ответил Ермаков, — тайна государственная. Сказано охранять, сидим охраняем, чего ты шарманку одну и ту же заводишь.

— Так ведь знать хочется, — возразил Пилипенко — может у начальства блажь какая, а мы тут гниём.

Стеклов, самый молодой из группы, ему едва исполнилось девятнадцать, дремал, прислонившись к стене возле лампы, он сопел, и чему-то улыбался. Под расстёгнутым ватником блестел комсомольский значок.

— Глянь, Толя, комсомольцу чего снится, — Пилипенко широко зевнул, — небось баба какая, в неглиже, ещё и губами причмокивает.

— Тихо! — прошипел Ермаков, прижимаясь к стене и гася светильник. — Кто-то идёт.

Пилипенко ткнул Стеклова в бок, комсомолец проснулся, схватился за пистолет. Несмотря на возраст, он был опытнее своих товарищей, и служил в ОГПУ уже второй год.

— Наконец-то, — еле слышно вздохнул бывший рабочий, — выберусь наружу, и спать. Нет, жрать. И то, и другое.

Послышались голоса и топот сапог, впереди них свет фонаря разгонял тьму тоннеля. Три фигуры в рабочей одежде с жестяными жетонами губхоза остановились прямо у входа в нишу. Из технической камеры они отлично были видны, а сами видеть бойцов ОГПУ не могли. Одеты были рабочие в длинные плащи и резиновые сапоги.

— Ну и дыра, — сказал один, повыше, голос у него был грубый, с присвистом, окладистая борода серебрилась в свете фонаря, — говорят, тут раньше бандиты прятались, награбленное таскали, и девок водили. Так, смотри, вот здесь нужно выбоину заделать, пометь у себя.

Второй, коренастый, поставил на стене мелом крест.

— Слышь, начальник, а тут что хранится?

И ткнул фонарём в нишу, где скрывалась засада. Бойцы вжались в стену, чтобы не попасть под луч света.

— А хрен его знает, это когда говна сверху льются, сюда инструменты кладём, чтобы не запачкались. Сейчас, зимой, без надобности оно нам.

Третий, на вид старше остальных, молча закурил, уставился в темноту тоннеля. Телогрейка была ему велика, рукава почти полностью скрывали ладони.

Бородатый сплюнул на пол и начал рассказывать:

— Слушай, братцы, анекдот. Значит, разговаривают два коммуниста. Один, по фамилии Петров, говорит, мол, товарищ Рубинштейн, сынок у меня родился, и не знаю, как назвать, ну Рубинштейн ему и советует, а назови пацана Червонцем в духе нэпманского вермени. Заодно сам спрашивает совета, дочка у Рубинштейна появилась, а как назвать, не знает. Петров ему советует, что есть новые революционные имена — Демонстрация, Октябрина. Или ещё лучше, Трибуна. Рубинштейн обиделся, и говорит, мол, хороший же ты мне совет дал, подлец такой, у тебя, значит, сынок будет Червонец, и всем будет нравиться, а у меня дочка будет Трибуной, чтобы кажный хулиган мог на неё залезть!

Рабочие заржали.

— А вот слушай, — коренастый вытер слёзы, — еврея спросили, как он относится к советской̆ власти. Он отвечает, да как к своей жене. Это как так? Да очень просто: чуток боюсь, чуток браню, чуток хвалю, чуток люблю, но желаю другую.

Пока двое хохотали, третий, старик отошёл к стене, расстегнул ширинку и начал мочиться, напевая «Смело, товарищи, в ногу». По ноге он себе и вправду попадал. Ермаков скрипнул зубами, мало того, что эти сволочи стояли тут, и мешали преступников выслеживать, так ещё и контрреволюцию разводили, он не выдержал, высунулся наружу

— Эй, граждане! — рявкнул он, голос бывшего красноармейца эхом отразился от сводов, -проваливайте отсюда, займитесь своими делами. Не мешайте органам работу выполнять.

Рабочие обернулись. На лице бородатого мелькнуло удивление.

— Органам? — переспросил он, выкинув недокуренную самокрутку, — прощения просим, только мы тут тоже по служебной надобности, да хоть у начальства своего спросите.

— А ну документы предъявите! Где ваш наряд? Как сюда попали? Кто пустил?

Ермаков полностью вылез наружу, жмурясь от света электрической лампочки, он держал револьвер в руке, но в рабочих пока не целился, за ним потянулся Пилипенко, невольно загораживая от Стеклова незваных гостей, спрыгнул в тоннель, придвинулся к коренастому почти вплотную, придав лицу важное выражение.

— Конечно, конечно, — голос бородатого стал заискивающим, он полез в карман, но почему-то не потянул руку наружу, а стал выворачивать.

Старший группы заподозрил неладное, начал поднимать револьвер, но было уже поздно. Бородатый выстрелил через ткань плаща снизу-вверх, пуля попала Ермакову в грудь, отбрасывая назад, коренастый тем временем всадил Пилипенко нож в живот, и швырнул на Стеклова. Старик, у которого в руке неожиданно оказался пистолет, палил вдоль стены, и со третьего или четвёртого выстрела попал юноше в голову. Не прошло и десяти секунд, как три тела лежали у стены коллектора, а эхо от выстрелов затихло. Из темноты вынырнули ещё две фигуры, подошли к месту побоища.

— Затащим наверх? — предложил бородатый, он для верности перерезал всем троим бойцам глотки.

— Да ну их, — старик махнул рукой, голос у него стал совсем не старческим, а молодым, — пусть валяются. У нас на всё полтора часа, не будем времени терять.

Через полтора часа свежий наряд бойцов ОГПУ спустился в коллектор, и обнаружил своих товарищей мёртвыми. Сотрудник ОГПУ, сидящий на месте милиционера, вызвонил начальство, через двадцать минут два автомобиля затормозили возле входа в коллектор, семеро бойцов разведкоманды во главе с помуполномоченного спустились вниз, освещая себе путь мощными фонарями.

В коллекторе могли прятаться бандиты, в любой нише, в любом углублении таилась опасность. Четверо заняли оборону возле отвода тоннеля, рядом с лежащими трупами, помощник уполномоченного бросился к складу с взрывчаткой, трясущимися руками попытался вставить ключ в скважину, смог это сделать только с пятой попытки. На первый взгляд, все упаковки с тротилом были на месте, но когда их пересчитали и проверили через час, то оказалось, что четыре ящика лежали пустыми. Работники питомника с собаками обыскали весь канал, от Самотёчной площади до Москва-реки. В нескольких местах, там, где преступники могли выбраться наружу, лазы и колодцы щедро посыпали перцем, так что служебные псы напрочь отказывались туда соваться. Прибыли криминалисты, которые перца не боялись, они изучили все следы, и с большой долей вероятности утверждали — преступники сперва спустились, а поднялись на поверхность в районе Большого театра, который тоже был связан с каналом через дренажную систему на площади им. Свердлова.

Оставшийся тротил немедленно изъяли, и перевезли на военный склад, несколько бригад Мосхоза замуровывали все лишние выходы из канализационной системы, чтобы ни одна мышь не проскочила. Ответственные за охрану выясняли, кто виноват, запоздалая идея оставить вместо тротила муляжи только сейчас пришла кому-то в голову, но умнику тут же заткнули рот аргументом, мол, преступники бы увидели, что ящики подменили, и всполошились бы. Ситуация складывалась плохая, по городу разгуливала банда, походя убившая шестерых сотрудников ОГПУ, и теперь у неё было шесть пудов тринитротолуола. Вполне достаточное количество, чтобы взорвать какой-нибудь дом, или даже учреждение. Или ещё что похлеще. И это попахивало не обычным ограблением, а самым что ни на есть контрреволюционным террором.

Под горячую руку решили было арестовать всех, кто знал о взрывчатке — циркачей, Травина и даже Панова, и только вмешательство Меркулова немного притушило служебное рвение.