Санитар (СИ), стр. 26

Примерно так же смотрел на Травина человек по фамилии Островский в прошлый четверг, когда допрашивал в кабинете в Столешниковом переулке. Островский представился помощником прокурора при уголовном розыске, и сказал, что ему поручено надзирать за расследованием дела о смерти бандита Луки Ростовского, который, по словам помпрокурора, только осенью освободился из мест заключения, и тут же принялся за старое. Этим он как бы давал Травину индульгенцию от преследования — какой спрос может быть с советского человека, который убил бандита и взломщика, и заранее соглашался, что Сергей расправился с Лукой, пытаясь защитить имущество жильцов. Травин стоял на своём, мол, отыскал мертвеца, сразу позвал дворника, и вообще, к этому никак не причастен, но Островский хитро улыбался и недоверчиво качал головой.

— Хватит ваньку валять, — помощник прокурора не выдержал, устало вздохнул. — Товарищ Панов все детали нам изложил, и даже письменно, так что разговор наш формальность простая. Он ведь ввёл вас в курс дела?

— Какого?

— Опять вы отпираетесь. Речь о цирке идёт, где старика зарезали. Так вот, товарищ Травин, пока вы на этого мертвеца, как говорите, не наткнулись, риска там никакого не было, походили, поспрашивали, рассказали адвокату, а он нам передал. Но теперь прознают, что вы сделали, и могут отомстить. Это мы экспертизы проводим, суды устраиваем, а у бандитов на такие развлечения времени нет, пырнут ножом, и с концами.

— И так могут пырнуть, — возразил Сергей, — что же теперь, из дома не выходить? Мы уже сорок минут тут сидим, товарищ помощник прокурора, а вы всё темните. В чём дело?

Дело было в убитом бандите, очень Островского интересовало, за что Загоруйко собирался ему деньги заплатить. Лука мог рассказать об этом буфетчице, с которой отношения романтические поддерживал, и Травину нужно было женщину разговорить. Но если Мошкина была связана с бандитами, то могла им на молодого человека показать, и с ним бы расправились.

— По-хорошему я вас отговорить должен, — сказал Островский, — и послать туда подготовленного агента уголовного розыска. Но есть риск, что узнать могут, да и время это займёт какое-то. Что скажете?

— Так мне согласиться надо или отказаться? — улыбнулся Травин.

— Это уж вам решать.

Травин решился. Во-первых, ему самому стало интересно, что же такое скрывал Загоруйко, и во-вторых, в неприятности с бандитами он уже ввязался, на свою голову, а бегать от опасности Сергей не привык, она, опасность, в спину так и норовит ударить, к ней лицом надо поворачиваться.

На следующий день, после ночной смены, Травин зашёл на биржу труда, оформился грузчиком, и с квиточком заявился в цирк. Администратор Куперман быстро и без излишних вопросов оформил бумаги, устроил молодому человеку короткую экскурсию по закулисью, сразу определил фронт работ. На фронте кроме Травина сражались с беспорядком ещё двое, один из которых, по фамилии Сёмушкин, был старшим. Увидев здоровяка, Сёмушкин обрадовался, дождался, когда администратор уйдёт, и попросил Сергея убрать реквизит, который оставили гимнасты. Молодой человек за десять минут сложил тумбы, рассортировал булавы и шесты, а потом распутал канат.

— Нет, не пойдёт, — резюмировал Сёмушкин, — ты, мил человек, спорый, вопросов нет, токма старательность эта негожа. Эдак ты всё уберёшь вмиг, а Куперман поглядит, и с нас спрашивать станет. Не торопись, делай всё с расстановкой, основательно, артисты — они люди творческие, швыряют свои реквизиты куда ни попадя, так что, нам за ними прислуживать? Дулю с маслом, вот что им. Революция, она не для того делалась, чтобы рабочий класс за всякой интеллигенцией прибирал!

И повертел большим пальцем, просунутым между средним и указательным.

Как ни странно, почти то же самое сказал Травину бывший субинспектор, к которому Сергей зашёл после первого рабочего дня. Загоруйко явно в цирке какие-то делишки проворачивал, но следователю Панкратову, о котором Панов был невысокого мнения, найти ничего не удалось. Судя по протоколу осмотра, который оказался у адвоката не иначе как от их общего знакомого Островского, в рабочем столе счетовода лежали конторские книги, на столе стояли карандаши, чернильница и дырокол, а единственной личной вещью была подушечка на стуле, и в ней старик ничего не хранил — подушечку распотрошили в первую очередь. Ещё нашли карты с голыми женщинами, потрёпанные, и склянку успокоительных капель, которые старик глотал от сердца и нервов. Сослуживцы ничего внятного сказать не могли, или не хотели.

— Вся надежда на нас с вами, Сергей Олегович, — адвокат самодовольно вертел большими пальцами сложенных в замок ладоней, — люди из обслуживающего персонала, они знают куда больше, чем кажется, жизнь учит замечать разные вещи, которые какому-нибудь артисту кажутся несущественными. А мы должны эти их наблюдения собирать и анализировать.

Однако пока анализировать было нечего. Цирк жил простыми вещами — артисты репетировали, ссорились и строчили друг на друга кляузы, выбивая себе лучшее время для выступления, животные ели и гадили, реквизит ломался и портился, из преступлений разве что толченого стекла насыпали клоуну Пателю в ботинки, за что потом виновных песочили на профкоме. Травин облазил все коридоры, кладовые и прочие закоулки вдоль и поперёк, курил с осветителями и лонжерами, даже пофлиртовал с буфетчицей Катей, которая снова перешла работать в дневную смену, потому как Мошкина, другая буфетчица и враг Бори Измайлова, лежала с нервным приступом после внезапного исчезновения лже-военного. Некоторые Сергея помнили по случаю с Загоруйко, и охотно делились своими мыслями, но вообще о местном «Кащее» рассказывали мало что — старик при жизни человеком был скучным, нелюдимым и въедливым, лишний раз с ним связываться боялись.

— Серёга, пойдём, поможешь, — Сёмушкин появился внезапно, поманил Травина за собой, — шар надо поднять. Что, на Кинга любуешься? Совсем оголодала животина, Кащей-то его не балует больше.

— Кто?

— Да старик тут один работал, который Загоруйко, ты ж за ним приезжал на скорой. Он эту тварь подкармливал, чуть ли не по голове гладил, а Кинг, паразит такой, жрал и руку лизал. Мы ещё смеялись, мол, если сожрёт, костями подавится, а вон как вышло. Царствие ему Небесное, старой сволочи.

Сёмушкин грустно вздохнул, но быстро вернулся в привычное хорошее настроение, благо было на кого тяжёлую работу свалить.

Конструкцию из сваренных металлических прутьев и сетки привезли в цирк чешские артисты. Номер назывался «Шар смерти», два гонщика, брат и сестра Бейда, крутились внутри шара на мотоциклах, почти замирая в верхней точке и заставляя зрителей задерживать дыхание от страха. Казалось, они вот-вот разобьются, но нет, лихая парочка продолжала бесстрашно выделывать петли. В конце номера обмотанную вокруг прутьев паклю ещё и поджигали, зрелище было феерическое, так что народ валом валил на представление.

Пятиметровая конструкция весила больше двух тонн, поднимать её приходилось с помощью сложной системы тросов и блоков, для того, чтобы провернуть ручку, требовалась немалая сила. Которая, по мнению Сёмушкина, из всей их бригады была только у Травина.

Чешские артисты уже ушли, оставив после себя удушливый запах масла и бензина, на манеже разминались жонглёры, а на бортике стояли «Братья Мильтонс», силовые акробаты, которым для репетиции нужно было место. Они растягивались и готовили реквизит. Этот номер под названием «Акробаты-снайперы» Травин уже видел, один из «братьев», чаще всего Мельченко, стрелял из мелкашки в мишень с помощью маленького зеркальца, балансируя на стопах другого «брата Мильтонса», Запашного, который в свою очередь стоял на голове.

Шар наконец повис под самым куполом, позволяя другим артистам отрабатывать свои номера, времени у них оставалось минут сорок, затем сюда придут дрессировщики, и начнут гонять цирковых животных в хвост и в гриву — сперва лошадей, затем тигров, а в конце подтянется животинка помельче, навроде попугаев, кошек и парочки енотов. Ещё один манеж ремонтировали, и из-за очереди на репетицию часто случались скандалы.