Вечный эскорт, стр. 59

Лера все-таки остается и всегда будет его судьбой, женщиной number one! Векторы этих любовей ортогональны, Ана и Лера такие разные, обе уживаются в его сердце и, может показаться, совсем не мешают друг другу. Пять лет он любит двух женщин, мечется от одной к другой и ничего не может с этим поделать.

Вот с какой стати он рванул в Америку? Почему он думает, будто его там ждут с распростертыми объятиями? А если и с распростертыми… Что ему с Аной делать? Вначале пойдет за ней и утонет, потом снова поймет, что не стоит ему плавать в пучинах морских, гоняясь за взбалмошной русалкой, а надо бы строить свой дом на берегу, как и положено нормальному человеку. Нет, опять он в пучину морскую… Так и будет болтаться, как нечто неуважаемое в проруби. Лучше уж его бы там не ждали. Если рассуждать с холодной головой, он, конечно, хотел бы, чтобы Ана наконец как-то устроилась. Впрочем, может, у нее там что-нибудь и образовалось? Было бы неплохо… На самом деле ему тоже стало бы спокойней.

Всю жизнь в его душе проедал проходы и тоннели, оставляя ядовитый привкус горечи и гнили, червь пагубной страсти к ундинам, речным, морским и прочим нимфам, души которых оставались наполовину человеческими, наполовину звериными. Постоянное ожидание Аганиппы не давало ему войти в обычное человеческое пространство, затемняло сознание, держало в сумеречных сенях у входа в мир нормальных людей.

Как случилось, что это легкое помешательство не помешало ему все-таки разглядеть Леру? Почему он не поставил на ней привычное клеймо? Ну, не йеху, конечно, а, например, клеймо ботанки? Вполне подходит: научный работник, кандидат наук, да еще и биолог — чем не ботанка? Ботанки, правда, как правило, малосимпатичные, но о Лере такого не скажешь.

Познакомились они на новогодней вечеринке, много танцевали, обнимались. Лера — живая, доверчивая, чувственная… Длинные ресницы, красивые глаза и волосы, тонкая талия. Вполне можно было принять ее за шкурку. В общем, она ему понравилась. И он ей, судя по всему. Но ведь не ундина! Слишком одушевленная, очеловеченная, что ли. Да и рост до ундины ну никак не дотягивал. Было предчувствие стремительного развития романа (сколько таких встреч уже случилось в его жизни), но не было ощущения, что это может оказаться всерьез и надолго. Наверное, так бы все и произошло — мило, живенько, не всерьез и ненадолго, — если бы не злополучная поездка… Вроде обычное дело — договорились навестить ее друзей за городом. В те годы было принято большими компаниями выезжать в лес на лыжах. После прогулки последовало традиционное застолье — не без излишеств, конечно. Герман с Лерой не спешили на электричку, хозяева оставили Лере ключи от дачи, чтобы гости могли задержаться.

К вечеру все постепенно разъехались, дом остался в их полном распоряжении. Герман осмотрелся — они оказались в довольно странной и неуютной постройке: небольшой сруб, комнаты с маленькими окнами и низкими потолками, все какое-то темное, прижатое к земле; картину невзрачного интерьера эффектно дополняли жирные потеки антифриза на стенах.

Грязноватый дом. Спальник вместо постели. Тем не менее все складывалось удачно: они наконец-то вдвоем. Лера — такая зажигательная — понравилась ему при первой встрече. Но почему-то возможное продолжение его не вдохновляло. Что-то смущало. Как-то все уж слишком запрограммировано получалось. Лера его не разочаровала — прелестная грудь, прекрасные плечи, светящаяся в темноте светлая кожа; ее поцелуи и объятия тоже впечатляли. «Чудо как хороша, — подумал он. — К чему эти сомнения, с каких пор ты стал таким тормозом? Вперед, Уленшпигель!»

Но запущенная было программа внезапно сбилась — у Германа ничего не получилось. Впервые в жизни аппарат, который казался ему безотказной машиной, дал осечку. Ему хотелось быть с Лерой, но какая-то его часть имела на этот счет свое собственное мнение и наотрез отказывалась подчиняться.

Как такое могло случиться? Герману показалось, что его мир рухнул. Мерзко, стыдно, тоскливо, хотелось сквозь землю провалиться. Что за сюрприз он подготовил молодой женщине?! Это было похоже на стихийное бедствие, на крушение железнодорожного экспресса в горах.

Неужели так рано и бесславно закончился его мужской век? Теперь уже ничего не будет. Ни надежд, ни любви. Только позор, стыд и холодное одиночество. Вспоминая сейчас этот эпизод, Герман не смог сдержать улыбку, но тогда он был уверен, что его жизнь окончательно и безвозвратно превратилась в развалины, в никому уже не нужные развалины.

Они тихо оделись, собрались. Лера шепнула: «Не думай ни о чем, дорогой. Это такая ерунда, мы же вместе».

Вернулись в город. Долго бродили по улицам, прижавшись друг к другу. Говорили обо всем. О жизни, о путешествиях, о музыке, об общих друзьях. Герман рассказал о своей влюбленности в нимфу из сада Миллеса, Лера — о сыне Андрее и о том, почему ей пришлось расстаться с его отцом. А еще говорили, почему нравятся друг другу.

Через несколько дней Герман оказался вечером у Леры дома, когда не было никого из ее родных. Все было чудесно: будто они давно знали друг друга и уже много лет жили вместе в радости и любви. Тогда-то, наверное, Герман и сказал себе: «Это моя женщина. Я нашел ту, которую искал». Края раскола в его душе сошлись, и он забыл свои навязчивые фантазии — о нимфах, русалках и прочей нечисти получеловеческой, полузвериной породы. Герман нашел и женщину, и друга — любящую подругу, одним словом. А ведь мог пройти мимо! Было бы новое приключение, ощущение любовного трепета, цветы, были бы его обычные циничные шутки в разгар близости — о «криках Дунгласа» или «фрикциях Фербенкса», — которые он почему-то находил тогда весьма остроумными. А потом… Новый, столь традиционный для него ритуальный побег, новый аллюр в поисках свежих и необычных впечатлений…

Кто-то остановил Германа. В самый критический и волнующий момент их первого сближения на него дохнуло загробным холодом, что-то оглушило его, испугало, встряхнуло до основания, до слез, до истерики. Ему показалось, что он уже стоял у края могилы, чувствовал мертвую, космическую вечность, которой неизбежно завершается короткая ниточка горячего пульса жизни. Ему будто сказали: «Очнись! Тебе туда еще рано. Ра-но! Надо сделать шаг назад. Тебе дано счастье жить и любить. Вот и люби. Люби весь мир. И конкретно — эту живую, горячую, искреннюю, умную земную женщину. Она открыта тебе. Прими ее как дар судьбы. Возьми ее. Не только обладай, но и люби».

Наверное, именно этот эпизод, этот неожиданный сюрприз провидения, который столь сильно потряс его, оказался на самом деле спасательным кругом. Удары избавляют от страхов и психологических зажимов, от мучительных воспоминаний, удары иногда позволяют освободиться.

Из жизни Германа ушел морок русалок. Он перестал искать ундину в каждом женском силуэте и каждом лице, перестал разочаровываться во встречных женщинах, не находя в них порочных русалочьих признаков. Его счастье с Лерой длилось пятнадцать лет, целых пятнадцать лет!

Потом появилась Ана.

А Лера болела. Однажды ей стало совсем плохо и пришлось согласиться на госпитализацию. Герман ежедневно ездил в больницу, подолгу сидел с женой, привозил лекарства, сладости, фрукты. Врачи откровенно говорили, что не знают, как ее лечить. Анализы давали противоречивые результаты; врачи приглашали специалистов из других клиник, но никто не мог с уверенностью поставить диагноз. Похоже на то, похоже на это, а с другой стороны… Лера слабела, и Герману казалось, что он ее теряет.

После очередного посещения больницы он возвращался домой. Хотя почему домой? Разве это его дом, если там нет Леры? Холодное, совсем чужое помещение, ключи от которого волею случая оказались в его кармане. Руки и ноги вели машину, включали «дворники», поворотники, тормозили перед светофорами, а слезы текли и текли. «Господи, сделай так, чтобы она выздоровела. Передай мне хоть часть ее болезни. Я грешный, лживый, слабый человек, „обутый в грязь земную“ [92]… Лукавый раб похоти. Это я должен быть наказан, это я должен мучиться и страдать, покарай меня, Боже. За что ты ее наказываешь?»