Вечный эскорт, стр. 60

Родители Германа ушли уже в мир иной, и он думал о том, что ближе Леры у него теперь никого не осталось. Он знал, что, если будет необходимость пожертвовать ради нее жизнью не задумываясь сделает это.

Андрею тогда было уже больше двадцати. Сын Леры учился и работал в Германии. Он часто звонил, называл Германа отцом — они любили друг друга. Любили… И сейчас любят. Но Леру никто ему не заменит. Герман рассказывал Андрею, что мама в больнице, что он каждый день навещает ее, успокаивал: «Плановое лечение. Врачи хорошие, делают маме разные процедуры, это необходимо, чтобы поставить ее на ноги. Не волнуйся, все будет хорошо». Андрею-то говорил, а сам не был уверен…

Тем временем Лера действительно пошла на поправку и вскоре вернулась домой. Но вернулась — не значит выздоровела. Они оба боролись с ее недугом, ездили на консультации к разным профессорам. Но даже в Германии никто не мог объяснить ее заболевание. Им обоим хотелось верить: эта напасть когда-нибудь уйдет, Лера сумеет выкарабкаться, наступит момент — и они вернутся к полноценной жизни. В недолгие дни проблесков надежды супруги устраивали праздник, зажигали свечи и радовались, словно дети. Они бродили по прекрасным паркам Пушкина и Павловска, бегали по театрам, на выставки, и тогда Герману казалось: это и есть его главная жизнь, другая ему не нужна. Ана виделась ему в слегка сатирическом, чуть ли не карикатурном свете. Герман понимал: Ана живет атрибутами внешнего блеска, ее манят гостиницы, рестораны, курорты, дорогие вина, одежда из лучших бутиков, марихуана, рок-музыканты, друзья-педики, наконец… Да, белых многопалубных яхт в ее жизни уже, похоже, нет, олигархи поотплывали в туманную даль. Остались какие-то рядовые круизные рестораторы и сомелье сетевых отелей. Пока, наверное, и это неплохо. Она, конечно, до сих пор хороша — необыкновенная, особенная, не такая, как все.

Судя по фотографиям из Контура, Ана и сейчас в отличной форме. Но пик востребованности она, видимо, прошла, хотя позиционирует себя как леди, которую надо приглашать, угощать, одевать… Черт побери, а ведь в чем-то она действительно права. Что за удовольствие — провести время с такой женщиной в обстановке комфорта и пятизвездочного сервиса! Да и поговорить с ней интересно… А с другой стороны, кто, собственно, она такая? Девушка эскорта, вот и все! Он, Герман, не в состоянии обеспечить ей ту жизнь, какую ей хотелось бы, да и не видит в этом своего предназначения, даже если бы смог.

Вздорная, капризная, своенравная, Ана часто повторяла, что ее в детстве недолюбили. Твердила, что хотела бы жить только для себя, чтобы ее баловали, купали в роскоши, одаривали драгоценностями. К своим тридцати с лишним, когда они познакомились, Ана должна была бы решить уже все свои проблемы и стать настоящей it-girl или медиадивой.

Не получила достаточно любви… Формулировка-то какая. Чтобы тебя любили, надо самой любить, а кого любила Ана — завернутая в кокон своей эксклюзивно прекрасной, эгоцентрической модели, замкнутая на саму себя, — кого, кроме себя любимой? «Мне надо то, мне надо это… Да, я такая. Не на помойке найдена. Не надо трогать меня, это мое тело. Я так благодарна Господу за то, что он дал мне такое тело». Все остальное — лишь имитация. Например: «Как дела, Герман, дома?» — спрашивала Ана, которая умела так задавать вопросы, чтобы не произнести имя «Лера» и не упомянуть слово «жена». Всем своим видом она говорила: «Смотрите — вот я какая.

Сопереживаю страдающему человеку. Уж я-то, как никто, знаю, что значит болеть». Герман по наивности принимался рассказывать, что происходит с Лерой, и тогда Ана обрывала его на полуслове:

— Хватит, хватит. Не нужны мне подробности, зачем ты рассказываешь о своей личной жизни? Я не хочу чувствовать себя второй и никогда с этим не смирюсь. Ты думаешь, мне нечего рассказать?

За три года знакомства с Аной Герману удалось несколько раз улететь на берег лазурного моря для встречи с ней. Не всегда это были теплые встречи, хотя Ана вроде ждала его. Иногда она обливала его холодом, отталкивала ледяной отчужденностью, и Герману так и не удалось разобраться, в чем там было дело. Не дозвонился ей в Дубай на Новый год, пошутил с официанткой… рассказывая о своих поездках, упомянул, что был с женой… Длительная, подчеркнутая отстраненность, ожесточенное противодействие его попыткам что-то выяснить были несоразмерны этим мелким поводам и надуманным обидам. Может, действительно она злилась из-за того, что оказалась в непривычной роли второй? А возможно, в тот момент рядом с ней был какой-нибудь итальянец или Леня Мелихов (тоже нашла себе дружка!), вот и выставляла барьер — зачем затрудняться ненужными объяснениями?

Тогда-то и появлялись ее замечательные, ограненные до блеска формулировки: «Обиделся как мальчик третьего класса, что с ним спать не хотят», «Не спрашивай меня, почему так — спроси лучше самого себя почему», «„Объясни, объясни“ — я тебе много раз объясняла, все равно не поймешь», «Не говори со мной как с подчиненной. Нет, ты грубо разговариваешь. Ты сам разве не чувствуешь, что так нельзя говорить с девушкой?».

Герман не спорил. В подобных случаях ему хотелось просто встать и уйти. Но почему-то он ни разу так не поступил — наверное, не хотел ее терять. Он думал тогда, что не следовало бы ему впредь быть с Аной — ничего хорошего в этом нет, временами даже унизительно. Но правильно ли он поступит, если расстанется с ней? Ведь это Ана, сама Ана! И все равно, похоже, придется положить конец их далеко не прозрачным отношениям.

После ссоры проходило несколько дней. Они бродили по городу, заскакивали в кафешки, магазины. Он покупал ей симпатичные «тряпочки», обувку — Ана вновь улыбалась, щебетала… И Герман откладывал на потом решение вопроса. Несколько раз он специально приезжал в Москву — для последней, как он себя уверял, встречи — с твердым намерением распрощаться и вновь подпадал под власть ее обаяния и женственности.

Он не мог отказать Ане в умении превращать их встречи в праздник. Как он любил обнимать ее нежные ноги, прижиматься к ним щекой. В такие моменты он забывал обо всем. Ему казалось, что здесь, у этих ног, он находит наконец свое пристанище. Сидеть вот так, не замечая времени, было для него особой радостью, земным воплощением юношеской мечты, вершиной блаженства. Приходила ночь, следовали объятия, поцелуи, жаркий любовный полет, Герман забывал о сомнениях и обидах. Все в его душе переворачивалось, и недавние мысли и намерения казались наивными, смешными и беспомощными.

И потом все повторялось вновь и вновь: вокзал, объятия перед расставанием, звонки, звонки, всю дорогу звонки. Сапсан идет четыре часа. Ана несколько раз звонила, ей не хотелось отпускать Германа.

— Мы — близкие люди, мы — близкие люди, — ритуально повторяла она. Повторяла как заклинания, чтобы он поверил или чтобы поверить самой?

Откровенная манипуляция, но он принимал это. Получается, что в их паре он любил сильнее. А может, она боится отпустить себя, чтобы потом не страдать, когда они разойдутся?

Иногда Герман задавался вопросом: как бы он поступил, если бы у него не было Леры? Решился бы на то, чтобы его отношения с Аной стали другими? Наверное, поехал бы с ней в круиз, в какое-нибудь интересное путешествие, возможно, на несколько месяцев. Но захотел бы он привести Ану в свой дом, жить с ней, терпеть ее капризы, ее эгоизм, временами — бесшабашное, отвратительное и постыдное пьянство?

Пару раз он останавливался в Москве у Аны дома. Удивительное дело: ни разу она не подумала о том, чтобы ему было там удобно. Не накормила его — ни ужином, ни завтраком. Вот поручения были всегда! Сбегай в магазин, сходи в аптеку, принеси сигареты, поставь хорошую музыку, разве это музыка? Разумеется, нетрудно самому взять что-то в холодильнике, разогреть чай. Но ни разу у Аны даже мысли не возникло накрыть на стол и предложить гостю поесть. А он ведь не просто гость! Он нежный друг, бойфренд.

Ана часто говорила и писала: «Приезжай, буду рада тебе».