Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 79

Тогда я нажал немного сильнее. Источник заметно уплотнился, как это обычно бывало во время банальных тренировок на устойчивость, но нужная форма всё равно отказывалась фиксироваться.

Я придавил ещё сильнее. Зерно резко сжалось, привычный ритм сбился ровно на мгновение, и именно в этот момент внутри что‑то отчётливо щёлкнуло. Это не сопровождалось громким звуком или болью, скорее появилось то самое чувство, когда слепо шарящий по скале палец вдруг находит нужную выемку и проваливается в неё.

В ту же самый момент источник выжрало досуха. К горлу подкатил тугой ком тошноты, заставив меня рухнуть на четвереньки и упереться ладонями в неровные доски пола. Навалилась дикая слабость, превратившая мышцы в бесполезные, а из носа вдруг потекло что‑то влажное и тёплое. Мазнув по лицу тыльной стороной ладони, я увидел обычную красную кровь.

Пришлось так и сидеть на полу, терпеливо дожидаясь, пока не отпустит. Вскоре тошнить перестало, но вот тупая, свинцовая тяжесть во всём теле никуда не делась. Опустошённое Зерно восстанавливалось медленно, буквально по крошечной капле.

Всего одна попытка и весь резерв ушёл в ноль… Однако было в этом и кое‑что ещё. Как раз в то мгновение, когда внутри раздался щелчок, я отчётливо почувствовал в правой руке нечто чужеродное. Это была не вспышка боли и не прилив мышечной силы, а скорее неестественная плотность. Пальцы словно налились тяжестью. Наваждение продлилось настолько ничтожно мало, что я даже усомнился, а было ли оно вообще.

Растирая рукавом кровь по верхней губе, я продолжал сидеть на полу и анализировать случившееся. Как ни крути, а Зерно всё‑таки откликнулось. Да, совершенно не так, как я себе это представлял. Без красивого свечения на коже или чёткого рисунка в голове, но реакция была. Что‑то внутри сдвинулось, стоило мне попытаться с силой впечатать чуждую форму рядом с источником.

Проблема заключалась в цене. Весь запас энергии за один‑единственный щелчок. Это слишком много, непозволительно много. Если я рискну провернуть подобный трюк в реальном бою, то останусь абсолютно пустым и превращусь в лёгкую мишень. В таком состоянии меня без труда разделает даже обычный иглоспин.

Значит, собелия. Мне определённо нужно больше травы, чтобы ускорить восстановление Зерна и позволить себе пробовать чаще.

Закинув в рот второй лист, я тщательно его прожевал. Энергия пошла вверх, хотя резерв заполнился далеко не до конца.

Вторая попытка. Снова сев в позу, я прикрыл глаза, концентрируясь на знаке режущего удара. На этот раз я давил внутрь Зерна гораздо мягче и аккуратнее, целенаправленно разыскивая ту самую невидимую выемку и ожидая щелчка.

И я её нашёл. Вышло значительно быстрее, потому что теперь я точно знал, в какую сторону следует прилагать усилия. Источник моментально опустел, вернув мне и тошноту, и дрожащую слабость, и новую порцию крови из носа. Но зато в правой руке опять мелькнуло то самое странное ощущение: плотность и каменная тяжесть.

Значит, мне не показалось… Точно не показалось.

Я обессиленно завалился на спину, глядя, как гуляющий закопчённый потолок. Зерно жалобно скребло по самому дну, оставаясь практически сухим. Всего два листа собелии и две жалкие попытки, а я уже выжат.

Зато теперь я знал наверняка: суть знака скрыта не на коже. Она прячется глубоко внутри, и пытаться воспроизводить эти символы снаружи нет абсолютно никакого смысла.

До самого вечера я так и не смог заставить себя подняться на ноги. Извёл ещё два листа собелии – последние на сегодняшний день. Проглотил противную горечь и просто дожидался, пока внутренний источник снова не начнёт ровно дышать.

У меня осталось два знака из изначальных трёх. Режущий удар и непробиваемая защита. Рывок был утерян безвозвратно, но два – это всяко лучше, чем абсолютный ноль. Если я научусь стабильно впечатывать в Зерно хотя бы один из них, это кардинально изменит мои возможности.

Правда, пока что это была вовсе не полноценная техника, а лишь робкий намёк на неё. Чтобы выковать из этого слабого отклика настоящее оружие, потребуются десятки, а то и сотни болезненных попыток. И ровно столько же целебной травы. Какое счастье, что я успел скопить этот небольшой запас.

Наступил новый день, и я взялся за работу с самого раннего утра. Привычно сжевал два листа собелии, дождался полного восстановления резерва и сразу же сделал первую попытку.

Нужный щелчок отыскался поразительно быстро, буквально за три глубоких вдоха. Моё тело постепенно запоминало нужный алгоритм, прямо как ноги заучивают безопасную тропу в тёмных руинах. Зерно послушно сжалось, форма легла точно рядом с ним, и в правой руке на долю секунды возникла та самая приятная, тяжёлая плотность.

А потом эту форму вдруг резко дёрнуло куда‑то влево.

Сначала я даже не понял, что именно произошло. Просто отчётливо ощутил, как плотность мгновенно исчезла из кисти правой руки и непредсказуемо ударила совершенно в другое место. В левое плечо. Туда, где находилась воспалённая рана.

Боль накатила без малейшего предупреждения. И не тупая, а дикая, рвущая плоть, словно кто‑то безжалостно сунул грязные пальцы прямо под свежие швы и с силой дёрнул их в разные стороны. Я не выдержал и заорал. Судорожно зажал рот ладонью, но было уже слишком поздно.

Глава 9

Здоровая рука сама собой метнулась к плечу. Под плотной повязкой стремительно становилось мокро и горячо. Сорвав тряпку, я с ужасом увидел, что средний шов безнадёжно разошёлся. Два тугих стежка с треском лопнули, и из‑под них толчками проступала свежая кровь.

Я сидел на полу, тупо глядя на изуродованное плечо, пока мои руки мелко тряслись. И дело было вовсе не в слабости от опустошённого источника, а в жутком осознании того, что я сейчас едва с собой не сотворил.

Знак самовольно ушёл к ране. Но почему? Наверное, потому что повреждённая, воспалённая плоть оказалась самым уязвимым местом… Открытая и разорванная, она, словно губка, впитала ту сырую мощь, которую я так упорно вдавливал внутрь? Выходит, знаку абсолютно плевать, куда направлять силу, если его не контролировать?

Надо зашивать. Опять. Вытащив из свёртка окровавленную иглу и остаток нити, я скрипнул зубами. Пальцы продолжали предательски дрожать, но ждать было нельзя. Кровь уже струилась по рёбрам вниз, пропитывая штаны у самого пояса.

Скомканную тряпку снова в зубы. Делая первый прокол, я заметил, что игла в руке ходит ходуном, будто я выпил прилично мирта. Я злобно шипел через кляп, давя выступающие от боли слёзы, потому что штопать то же самое место, которое я зашивал всего четыре дня назад, оказалось в разы мучительнее первого раза. Кожа вокруг старых, едва затянувшихся проколов была распухшей и огрубевшей.

Вымучив три стежка, я затянул узел. Кое‑как стёр натёкшую кровь, прижал к ране чистую ткань и туго всё это замотал.

Обессиленно рухнув на кровать, я уставился в потолок. Зерно высушено до дна, плечо горит адским пламенем, обе руки перемазаны кровью. Вот она, справедливая цена за слепую спешку и глупость.

Это тебе не просто отлежаться с кровью из носа, это разорванные с мясом швы и леденящий страх того, что в следующий раз вышедшая из‑под контроля форма ударит куда‑нибудь глубже. Во внутренние органы, например. И разорвёт там то, что никакой иглой уже никогда не залатаешь.

Когда давишь на знак, нужно не просто держать его, а направлять с точностью. Не абстрактно «в руку», а предельно конкретно – в кулак, в костяшки пальцев. Дашь слабину и энергия сама найдёт уязвимую брешь в теле, чтобы ударить именно туда.

Пришлось ждать до самого вечера, пока Зерно не восстановилось благодаря двум съеденным листам собелии. Плечо противно ныло, однако кровотечение остановилось, и новые грубые швы надёжно держали края раны.