Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 78

Одна кривая линия. Следом ещё одна. И третья. В итоге получилось нечто лишь отдалённо напоминающее то, что вспыхивало на шкуре зверя, и всё равно неправильное. Углы не сходились, пропорции выглядели чужими. Это было похоже на попытку по памяти нарисовать портрет человека, с которым ты случайно столкнулся в густой толпе.

Я с раздражением стёр набросок рукавом и попробовал заново. Снова и снова. Хрупкие угольки постоянно крошились в пальцах, чёрные линии неряшливо расплывались по доске, а ноющее левое плечо жутко мешало. Я не мог нормально на него опереться, чтобы зафиксировать тело. Спустя час передо мной валялись три деревяшки, полностью исчёрканные кривыми непонятными фигурами, и ни одна из них не была тем самым знаком.

Глухая злость поднялась внутри горячей, удушливой волной. Я с размаху отшвырнул измазанный уголь в сторону, подскочил на ноги и принялся нервно мерить шагами тесную комнату.

Суть была вовсе не в дрожащей руке или плохом угле. Настоящая проблема крылась в том, что я видел эти знаки урывками, буквально какую‑то долю мгновения. И происходило это посреди кровавой бойни, под крики товарищей и звон собственного животного страха. Моя память сохранила не чёткие линии, а скорее общие ощущения. Вот узор вспыхнул, и зверь мгновенно растворился. Снова вспышка – и стальной наконечник бесполезно скользит по шкуре. Очередной отблеск, и когти прошибают защиту, уходя глубоко в плоть.

Но как, шалх побери, нарисовать ощущение куском угля? Оно просто рассыпается, словно сухой песок, стоит лишь попытаться ухватить его за хвост.

Я завалился на кровать, закрыл глаза и стал заново прокручивать сцену в голове. Вот Нурр стоит шагах в десяти от нас. Поворачивается боком. На его матовой коже начинают проступать светящиеся линии. И какие же они? Да, это фигура, чем‑то похожая на гору. У неё три острых угла, а одна сторона явно начерчена жирнее остальных.

Но какая именно это была сторона? Левая? Правая? Или, может, нижняя? Я этого уже не помнил. Короткая вспышка длилась ровно мгновение, а в следующую секунду монстр уже бросался в атаку, и всё моё внимание переключалось исключительно на то, чтобы просто выжить.

С этой гнетущей мыслью я в итоге и провалился в беспокойный сон.

На следующий день я проснулся ещё затемно. Какое‑то время лежал не шевелясь, собирая мысли в кучу, прежде чем окончательно открыть глаза.

Три знака. И вот теперь… я с ужасом осознал, что один из них напрочь вылетел у меня из головы. Техники непробиваемости и режущего удара ещё держались в памяти довольно чётко, а вот третий символ… тот самый рывок – исчез бесследно. Самый примитивный рисунок, без всяких дополнительных чёрточек и переворотов, а я умудрился его забыть.

Я снова и снова мысленно возвращался в ту самую секунду. Вот Нурр замер. Его бок. Линии начинают проступать сквозь темноту… и пустота. Не то чтобы перед глазами висела чёрная пелена, просто сама картинка стёрлась.

Осталось только физическое ощущение – короткая вспышка, и зверя перед нами больше нет. А сам визуальный знак пропал, став абсолютно размытым, как лицо того самого случайного прохожего.

Резко сев на кровати, я с такой силой стиснул край жёсткого одеяла правой рукой, так что заныли суставы.

Я действительно его забыл. Один из трёх бесценных знаков, самый элементарный из всех, и он исчез из памяти. И это при том, что я видел его собственными глазами как минимум дважды.

В голове просто не укладывалось: как можно было упустить настолько примитивный рисунок? Почему он никак не хочет фокусироваться в моём воображении? Снова накатила привычная злость, но в этот раз от неё не было никакого толка.

Поднявшись, я подошёл к столу и с отвращением посмотрел на вчерашние деревяшки с кривыми каракулями. Взял чистую доску и попытался нарисовать то, что ещё помнил. Результат оказался таким же паршивым.

Стало очевидно, что непослушная рука тут совершенно ни при чём. По какой‑то абсолютно непонятной причине я в не мог воспроизвести эти узоры где‑либо снаружи. А что, если сама суть кроется в месте умения? Я задумчиво уставился на измазанную углём доску.

Символ светился ровно каждый раз, когда тварь вытворяла нечто за гранью. И всегда строго перед самим действием. Не после, не в процессе, а именно до. Выглядело это так, будто зверь сначала что‑то делал, активируя навык, и лишь затем пускал его в ход.

А что, если шкура тут вообще не играет никакой роли? Вдруг это некий процесс, который зверь запускает глубоко внутри своего тела, а эти светящиеся линии – лишь случайный внешний отблеск энергии?

От этой внезапной догадки по спине пробежали ледяные мурашеи. Если мне удастся нащупать что он делал и использовать…

Это ведь не какое‑то там копьё или ржавый нож. Это нечто куда более сокрушительное. Сродни той чудовищной силе, которую продемонстрировал Вирг, когда убил человека всего одним небрежным ударом. И если такая мощь окажется в моих руках… Ноющая боль в зашитом плече моментально отошла куда‑то на второй план.

Я вполне смогу освоить эту технику ещё до того, как доберусь до города. Вскочив на ноги, я возбуждённо потёр лоб. Да, третий знак потерян, но два‑то ещё свежи в памяти! Стоит начать с того, что уже есть. Например, режущий удар. Усевшись прямо на пол и скрестив ноги, я закрыл глаза и попытался выстроить нужный символ не грязным углём на деревяшке, а прямо внутри собственного сознания, силой удерживая его перед мысленным взором.

Воображаемая фигура постоянно расплывалась. Острые углы теряли свои чёткие очертания, линии плыли и дрожали. Приходилось возвращать образ на место, собирая его заново раз за разом. Примерно через сотню пульсаций картинка стала чуть устойчивее, а ещё через двести я уже умудрялся удерживать её форму без искажений.

Открыв глаза, я с разочарованием понял, что чуда не случилось. Знак висел в голове, но практического толку от этого было ровно ноль. Моё Зерно продолжало пульсировать в своём привычном ровном ритме, вообще не обращая внимания на эти мысленные картинки.

Решил зайти с другой стороны и попробовать иначе. Попытался представить символ не просто как рисунок, а именно как физическое ощущение. Снова вытащил из памяти тот жуткий момент боя. Линии вспыхивают на тёмном боку Нурра, его массивная лапа устремляется вперёд, и острые когти без усилий прошивают мою куртку, рубаху и живую плоть. Вспышка боли. Омерзительный звук рвущегося мяса. Пока знак горел на шкуре зверя, его конечность превратилась во что‑то совершенно иное, способное резать в разы глубже и страшнее.

Я постарался прогнать это воспоминание на себя. Вообразил, как точно такой же узор проступает прямо на моей коже. И опять мимо. Рука оставалась обычной, а кожа – просто кожей. Зерно хранило упорное молчание. Я вставал, в раздражении мерил шагами комнату, снова садился на пол и пробовал повторить. И так по кругу, до самого позднего вечера.

Наступил пятый день моего затворничества. С самого утра я первым делом достал запасы собелии, осторожно развернул ткань и отсчитал ровно два сухих листа, убрав остальное подальше. Сжевал первую порцию, поморщившись от знакомой травянистой горечи и лёгкого жжения, разлившегося по языку. Внутренний источник ощутимо дрогнул и на мгновение замер, впитывая энергию.

Выждав около сотни пульсаций, я почувствовал, что Зерно полностью насытилось и налилось силой. Время переходить к практике. Сев на пол и прикрыв глаза, я сосредоточился на знаке режущего удара – той самой перевёрнутой горе.

В этот раз я больше не пытался вообразить внешнее свечение на коже. Вместо этого я попробовал внедрить саму структуру символа глубоко внутрь себя.

Начал давить. Мягко, очень осторожно, избегая резких рывков. Зерно не откликалось, продолжая отмерять пульсации своим чередом и упрямо игнорируя любые мои попытки впихнуть чужеродную фигуру куда‑то рядом.