Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 76

В ушах часто и неровно бухало сердце. Руки предательски тряслись. И дело было вовсе не в страхе или дикой боли, просто накатывало нечто иное. Волны слабости, не дающие нормально сосредоточиться. Я с силой сжал правый кулак до хруста и разжал его. Затем повторил. Злился на себя за эту унизительную дрожь, и, как ни странно, слепая злость помогала прийти в себя.

Взялся за куртку. Стягивал её мучительно медленно, стараясь лишний раз не тревожить левое плечо. Грубая ткань намертво присохла к ранам, и в тот момент, когда мне пришлось отдирать её с мясом, из горла помимо воли вырвался жалкий, скулящий звук, который я вовсе не планировал издавать. Тут же рефлекторно зажал рот ладонью.

Дальше шла рубаха. Высвободив правую сторону, я принялся стаскивать левую. Буквально по сантиметру, до скрежета стискивая зубы при каждом движении. Наконец, ткань упала на пол, и я смог осмотреть повреждения.

Картина была паршивой. Три длинные борозды уходили от левого плеча по диагонали вниз, к самой груди. Рваные, отвратительно глубокие порезы с вывернутыми наружу краями воспалённой кожи. Средняя достала глубже всех, в самом её центре влажно поблёскивало розовое мясо. Густая кровь непрерывно сочилась наружу, не желая сворачиваться.

Пришлось разводить огонь в печи. Деревянные пальцы совсем не слушались, я промахнулся огнивом раза три, прежде чем искра наконец зацепилась за траву. Как только занялось уверенное пламя, я сунул острие иглы прямо в огонь, удерживая её там, пока металл не раскалился докрасна. Бросил на стол остывать.

Теперь нить… Длинная, жёсткая и суровая дрянь. Попасть в крошечное ушко удалось лишь с третьей попытки, так как здоровая рука ходила ходуном. Пришлось упереть локоть в колено, чтобы хоть как‑то зафиксировать кисть и унять эту проклятую тряску. Скомканную тряпку я засунул поглубже в рот, плотно прикусив её зубами.

Вода в котелке к этому времени успела закипеть. Я окунул туда чистую ткань и принялся осторожно промывать изодранное плечо, глухо мыча через кляп от каждого обжигающего прикосновения. Пошарив по полкам, отыскал старую банку с мазью, которую давным‑давно приносила Айна. Поскрёб пальцами по дну, набрал жалкие остатки и аккуратно размазал скользкую массу по краям порезов.

Пришлось сделать паузу, давая себе короткую передышку. Сведённое горло уже откровенно болело от задавленных криков, а перед глазами начали плавать мутные тёмные пятна. Я просидел так добрую сотню пульсаций, вяло ловя себя на мысли, что совершенно не хочу продолжать. Но выбора не было. Надо.

Сделал первый прокол. Как только толстая игла с усилием проткнула кожу у самого края раны, вспышка боли оказалась настолько ослепительной, что я непроизвольно всхлипнул через зажатую тряпку. Раздался мокрый, жалкий звук, за который мне стало стыдно ещё до того, как он сорвался с губ. Кляп его заглушил, но я всё равно напряжённо замер, прислушиваясь к звукам снаружи.

Я с силой потянул нить на себя. Сопротивляющаяся кожа уродливо стянулась, насильно сводя края разрыва вместе, и розовое мясо наконец скрылось под швом.

На втором проколе меня затрясло с удвоенной силой. Пришлось остановиться, выплюнуть окровавленную тряпку на пол и заставить себя сесть максимально ровно. Я начал считать пульсации, концентрируясь только на счёте. Одна, две, десять, двадцать… Дрожь не ушла насовсем, но немного притупилась, став хотя бы терпимой. Я поднял кляп, снова запихнул его в зубы.

Третий стежок. За ним четвёртый. Процесс шёл медленно, потому что любое мимолётное движение левым плечом отдавало дикой резью, а здоровая рука невыносимо затекала после каждого рывка. Нить со скрипом тянулась, стягивая живую плоть. Вокруг каждого нового прокола набухали капли свежей крови.

Где‑то на седьмом стежке я понял, что сейчас просто отключусь. Голова поплыла, бревенчатые стены угрожающе качнулись. Сползя с кровати прямо на пол, я прижался липким от пота лбом к краю матраса и просто ждал, пока угомонятся пляшущие перед глазами чёрные круги. Отсчитывал удары сердца, стараясь удержаться в сознании. Только на полусотне меня наконец немного отпустило.

Кряхтя, я поднялся обратно. Восьмой прокол. Девятый. А вот средняя борозда, оказавшаяся самой глубокой, выпила из меня все оставшиеся силы. Изуродованные края попросту не хотели сходиться вместе. Пришлось грубо надавить пальцами на воспалённое мясо и с силой стянуть нить.

От этой вспышки боли на глаза сами собой навернулись слёзы. Наконец‑то последний узел. Обе руки были перемазаны моей собственной кровищей чуть ли не по самые локти.

Я перегрыз остаток жёсткой нити зубами, после чего, не давая себе времени на раздумья, с силой прижал к готовому шву тряпку с Мартиной жидкостью. И едва не свалился обратно на пол. Боль оказалась такой резкой, что у меня намертво перехватило дыхание.

Закончив, я так и остался сидеть на полу, тупо уставившись в бревенчатую стену. Я выжил, но далеко не железный. Как оказалось, человеческую плоть можно вскрыть и разрезать на куски точно так же легко, как я сам потрошил иглоспинов в руинах.

Неожиданный стук в дверь вырвал меня из оцепенения.

– Рейланд, – раздался приглушённый досками голос Марты. – Я принесла мазь. Открой дверь.

– Проваливай, – хрипло отозвался я. – Мне от тебя больше ничего не нужно.

За дверью повисла тишина. Спустя мгновение послышались быстро удаляющиеся шаги. Кое‑как натянул на себя жёсткое одеяло и провалился в темноту, крепко зажмурив глаза.

Зерно пульсировало сбивчиво. Я по привычке попытался взять его под контроль и успокоить, но резерв сил был исчерпан до дна. Пришлось просто лежать, вслушиваясь в неровный стук собственного сердца, пока спасительное беспамятство окончательно не забрало меня.

Глава 8

Утро встретило меня удушающим жаром. И шёл он вовсе не от вставшего солнца, а прямо изнутри. Моё тело натурально горело, пропитав холодным потом грубую простыню. Я дёрнулся, попытавшись сесть, но первая попытка с треском провалилась. Левое плечо моментально отстрелило такой порцией боли, что пришлось откинуться назад. Со второго раза я всё‑таки принял вертикальное положение, пережидая дикое головокружение. Дощатый пол под ногами мерно покачивался, стены медленно плыли перед глазами. Началась лихорадка.

Чудом дотянувшись до кувшина с застоявшейся водой у края кровати, я начал пить. Долго, жадно, захлёбываясь. Тёплая вода текла по подбородку, заливала шею, но мне было плевать. Напившись, я бессильно рухнул обратно на подушку. Попытался войти в состояние созерцания, чтобы проверить что внутри меня, однако фокус постоянно ускользал.

Очередной стук.

– Это отвар, – снова голос Марты. – Я просто оставлю его здесь, у двери.

Я не проронил ни звука в ответ. Только слушал, как что‑то глухо стукнуло о деревянные доски крыльца, а затем зашуршали удаляющиеся шаги.

Весь бесконечный день я провалялся в бреду. Заставлял себя подниматься исключительно ради пары глотков воды или по нужде к ведру в углу. Температура накатывала изматывающими волнами. То подбрасывала до потолка, то ненадолго отступала, оставляя после себя мерзкий озноб.

Жёсткие нитки в плече противно натягивались при малейшем движении, поэтому я старался вообще не шевелиться без крайней необходимости. Пару раз вслепую ощупывал шов пальцами. Вроде бы края сцепились надёжно, хотя кожа вокруг оставалась горячей и сильно припухшей.

Давился сухими, зачерствевшими ещё со вчерашнего вечера лепёшками, щедро запивая их водой. Ближе к сумеркам моё Зерно наконец‑то немного выровнялось. Пульсации стали спокойнее и ритмичнее, пусть и ощущались гораздо слабее, чем до бойни в руинах.

Утром второго дня пришло чёткое осознание, что кризис миновал и хуже уже точно не станет. Лихорадочный жар медленно спадал, хотя левая рука всё ещё наотрез отказывалась подниматься выше уровня плеча.

Стоило мне попытаться это сделать, как тут же вгрызалась резкая, похожая на удар короткого ножа, боль. Шов вроде бы держался молодцом, но было очевидно, что повреждённая плоть под ним продолжает жить своей болезненной жизнью.