Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 70

Я постарался отбросить эти мысли и сложил шарики обратно. Затянул шнурок, замотал мешок в ткань и спрятал в яму. Сверху прихлопнул глиной и вернул плоский булыжник на прежнее место.

Поднявшись на ноги, я скинул куртку, так как от жары рубашка неприятно липла к телу. Закатав рукав, посмотрел на предплечье, где виднелись шрамы. Самый старый и уже побелевший рубец остался от встречи с иглоспином. Помню, как после удара шипом рука полностью онемела.

Ещё один – это память об остроклюве, который успел зацепить меня когтями за мгновение до того, как мое копье пробило ему шею.

Был шрам и на бедре, скрытый под тканью штанов. Его оставил крупный шмыг, что шёл по пути возвышения. Тварь не стала прятаться, а выскочила из укрытия и повисла на моей ноге. Пришлось добивать ее ножом в голову, чтобы разжать челюсти.

Любая подобная отметина означала добытое ядро. Таких следов накопилось немало, и большинство из них появились в самом начале моей охоты на зверей возвышения. Со временем я набрался опыта, и новые ранения случались всё реже.

Вспомнился узкий проход с непонятными символами на стенах, отчего по спине пробежал легкий озноб. До сих пор не мог понять, чьих это рук или лап дело.

К тому моменту я выяснил, что среди развалин прячутся еще четыре похожих деревни. Мужики у костра не раз говорили о негласном разделении территории. У каждой деревни был свой участок, и главное правило заключалось в том, чтобы не пересекать чужие границы.

Поэтому я старался держаться подальше от мест с со странными метками. Мне было всё равно, кто их наносит – опасный зверь или чужак. Моя задача сводилась к поиску ядер и выживанию.

Рубашка немного подсохла от исходящего от камней тепла, и я снова надел куртку. Теперь она приходилась мне впору, подворачивать рукава больше не требовалось. Мышцы налились силой, и ткань плотно облегала плечи.

Я прикрыл глаза и прислушался к себе. Внутри ощущалась ровная и уверенная пульсация. Слегка надавид на этот источник силы, чтобы проверить его стабильность. Тут же почувствовал, как ядро внутри сжалось и восстановило форму.

Чистота – прозрачная, без мути и тех рваных краёв, что были в первые месяцы. Плотность – тяжёлая, как камень, который нагрели на солнце и он стал темнее. Об устойчивости и говорить не приходится, она идеальная.

Я уже на восьмой ступени зерна. Это осознание пришло около трех недель назад. Тогда, после созерцания, внутренние ощущения изменились. Силы не прибавилось, просто сам характер энергии стал другим.

Казалось, внутренний источник приобрел дополнительную плотность. Когда я ночью решил проверить это на камне, то оставленный след засветился куда ярче, чем у любого жителя деревни. Даже Эир не мог похвастаться таким результатом.

Моё возвышение не было подарком небес, куда им там мне помогать просто так. Свою роль сыграло место обитания зверей идущих путём возвышения. Там энергии небал было заметно больше. Поэтому с каждым вдохом зерно напитывалось сильнее, чем в обычных руинах и это продолжалось месяцами. К тому же я ежедневно съедал несколько листьев собелии, стараясь не превышать норму.

Но главным помощником моего развития стали постоянные сражения. Каждый день я дрался с тем, что сильнее. Не потому что хотел умереть, а потому что понял одну вещь, которую никто мне не объяснял.

Небесам всё равно, кто идёт по их пути. Человек, иглоспин или шмыг. Шанс есть у каждого. Но растёшь только тогда, когда бросаешь вызов. Когда тело на грани, а зерно сжимается от давления чужой силы и ищет способ выстоять. Без этого стоишь на месте, как Лом и Верд на шестой. Как все, кто ждёт, что время само поднимет их выше.

Время ничего не поднимает. Поднимает только цена, которую ты готов платить.

Я старался выслеживать и убивать всех крупных зверей, которых мог найти. Охотился на переросших иглоспинов, остроклювов и опасных шалхов. Добытые ядра оставлял себе, а вот туши перетаскивал к дальним руинам и бросал возле тропы, где на следующий день должна была пройти наша группа.

Поначалу Рун относился к таким находкам с подозрением. Всё‑таки это была чужая добыча, часто без головы или конечностей, хотя и свежая. Он внимательно изучал тушу, принюхивался и оценивал мясо на ощупь. Остальным же было всё равно, они видели лишь еду.

– Берём, – сказал он во второй раз. И в третий. И в десятый.

– Кто такой добрый? – смеялся Харек.

– А разве не всё равно? – возразил Савр. – Скорее всего кто‑то из другой деревни. Забрал ядро и оставил мясо. Глупо отказываться.

Спустя месяц лишние вопросы отпали сами собой, что меня полностью устраивало. Наш отряд стабильно приносил добычу, а деревня не знала голода.

Тарим как‑то попытался посадить меня под замок. Поняв, что через Марту убить меня не вышло, он отдал приказ страже не выпускать меня без его ведома. В тот же вечер Рун наведался к старейшине. О чем они говорили, я не знаю, но Тарим вышел на улицу бледный и недовольный. А на следующее утро стражник без единого слова выпустил меня за ворота.

Очевидно, что сытый желудок сильно поубавил пыл старейшины. Когда еды вдоволь, возмущаться как‑то не с руки.

Прошедшие пять месяцев дали мне больше практических навыков, чем всё прочитанное в трактате. Я приноровился убивать сильных зверей, быстро их разделывать и заметать следы, чтобы успеть вернуться в деревню. Привык спать урывками и вставать затемно. А еще заставил себя выбросить из головы мысли о сгнившем в расщелине Золтане, о странном поступке Марты и о выборе, который сделала Айна.

Единственное, что никак не отпускало – это мысли о родителях. Перед смертью Золтан упомянул какой‑то свет с неба, в котором они якобы растворились. Эта загадка постоянно крутилась в голове.

Я поднялся и пошел назад знакомым маршрутом. Предстояло забрать тушу крупного остроклюва, спрятанного у прохода. Зверь был самый обычный, зато мясистый, и его я мог спокойно принести в деревню открыто, оправдав свою одиночную вылазку.

Взвалив тяжелую тушу на плечо и взяв копье в другую руку, я направился в сторону дома. Жара стояла невыносимая, воздух казался густым, а ноша ощутимо оттягивала плечо.

Вскоре я добрался до песочницы. Внезапно до меня донесся странный звук. Это был сдавленный хриплый стон, явно принадлежавший человеку, а не животному. Вслед за ним послышался скрежет, словно кто‑то безуспешно пытался ползти по камням.

Я замер, осторожно сбросил тушу на ближайшую плиту и поудобнее перехватил копье.

Источник шума находился слева, за нагромождением из нескольких массивных плит. Обойдя завал сбоку, я оценил картину.

На земле лежал Лом. Его правая нога оказалась намертво придавлена упавшей плитой, хотя верхняя часть тела была свободна. Камень был не слишком огромным, но его веса вполне хватило, чтобы зажать человека крепко. Нога вывернулась, а вокруг натекла приличная лужа крови, которая уже успела подсохнуть, что говорило о том, что он провел здесь немало времени.

Лицо у него было совсем бледным, покрытым слоем въевшейся пыли, а губы сильно потрескались от жары. Лом с трудом поднял голову. Его мутные и покрасневшие глаза попытались сфокусироваться на мне, а рот приоткрылся, изобразив нечто вроде болезненной гримасы.

Неподалеку лежал тяжелый камень из тех, что мне самому приходилось таскать. Выходит, его действительно отправили обратно на таскакие камней.

Около недели назад ходили слухи, будто Лом во время охоты решил выслужиться перед Эиром и полез вперед без приказа. В итоге он только распугал дичь, так что группа вернулась с пустыми руками. Главный доложил об этом Тариму, и старейшина рассудил, что наказание послужит хорошим примером для остальных молодых охотников. Ему дали неделю одиночной работы на камнях с двойной нормой.

– Рейланд! – крикнул он срывающимся, непривычно высоким голосом. Совсем не так он обычно орал слова вроде «пустой» или «шалх». – Пожалуйста, помоги!

Я стоял и разглядывал его. В руке копьё, за спиной печет солнце. До него было не больше трех шагов.