Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 230

Слова он не докончил. Отступил на шаг, перехватил нож в левую руку, потому что правое плечо у него теперь висело чуть ниже. Глядел он на меня уже иначе, перемеривая заново, и в этом взгляде проступила первая осторожность.

Дышал я тяжело. Срез выпил почти всё, что оставалось. Ещё один такой у меня вряд ли выйдет, даже если и получиться я осяду сам, без его помощи. Правая рука ныла от локтя, левая висела плетью, бок и нога немели, нос со ртом забивало кровью. Источник дрожал, сбой сел на третьей пульсации и провалился глубоко, дёрнув вмятину горячей нитью.

Вот только он тоже это понял. Осторожность в нём переросла в расчёт, и расчёт вышел не в мою пользу. Убийца перестал лезть напролом. Он видел, что я на исходе, что каждый мой размах стоит мне дороже, чем ему, и переменил всю игру. Теперь он кружил, не сближаясь. Он выманивал. Заставлял тратить последнее на пустоту.

Дважды я поднимал руку, и дважды он уходил раньше, чем я срывал полосу с пальцев. Оба раза источник дёргался, отдавал в никуда каплю той силы, которою я успевал накапливать из энергии неба. Убийца отмечал это своими пустыми глазами и кивал сам себе. Считал, как и я.

А потом он связал два знака в один ход.

Полыхнуло на своде и следом на руке, разом. Рывок и тяжёлый удар, слитно, без зазора между ними. Он перетёк ко мне, целя ножом в живот, а кулак второй руки шёл в висок, и я не успевал закрыть оба направления. Свет я поймал, но между двумя огнями не было той половины пульсации, что спасала меня прежде. Выбирать пришлось на ходу.

Отвёл нож. Кулак прошёл.

Он снёс меня с ног. Двор кувыркнулся, небо с крышами очутилось внизу, камень поднялся навстречу и ударил в спину и затылок. В глазах разлетелись белые точки, звон в ушах вырос до сплошного гула. Где‑то далеко, будто из‑под воды, я почувствовал, как нога убийцы наступает мне на запястье правой руки, прижимая её к камню, лишая последнего, чем я мог бы ответить.

Лежал на спине, придавленный, оглушённый, и глядел, как над мной поднимается кривой клинок с потухшими на миг знаками. Вот и всё…

Вот только мысль эта не испугала, а разозлила. Не для того я выполз из руин, обманул Тарима, пережил нору сектанта и удавку Клина, чтобы лечь под наёмника, которого даже не пойму, кто послал. Злость поднялась откуда‑то со дна, из‑под самого источника, оттуда, где дремала пустота.

Нож шёл в грудь. Придавленную руку было не выдернуть. Но левая, онемевшая, всё ещё лежала свободной у бедра.

Дуга во мне натянулась, кольца провернулись. Непробиваемость поднялась разом на всю левую кисть, налила мёртвые пальцы плотностью, и я вскинул эту руку навстречу лезвию.

Клинок ударил в ладонь. И не прошёл. Зазубренный край чиркнул по коже, налитой до твёрдости, и соскользнул, оставив вместо разреза белую полосу.

Убийца этого не ждал. На пульсацию он замер, не понимая, отчего нож не вошёл в мягкую ладонь. Этой пульсации хватило.

Правую руку он держал ногой. Левой, что ещё держала непробиваемость, я рванул его на себя, вниз, ломая ему опору. Он качнулся, нога соскользнула с моего запястья, и правая рука освободилась.

Прямо с земли, из‑под него, вскинул освобождённую ладонь к его склонённому лицу. Мне нужно совсем чуть‑чуть энергии. Кольца провернулись в последний раз. Дуга взвыла. Источник отдал всё, до самого дна.

Звериный Срез сорвался с пальцев в упор, снизу вверх, и лёг ему поперёк горла.

Полоса вышла короткой и грязной, но почти в упор должно хватить. Убийца качнулся назад. Нож выпал из пальцев, звякнул о камень. Голову его повело вбок и он осел прочь от меня в тёмную растущую лужу крови. Глядел всё тем же пустым лицом, с которого уже уходило то немногое, что в нём держалось.

Я лежал на спине, глотая воздух, и не сразу поверил, что жив. Двор над головой качался. Небо темнело, крыши плыли по краям зрения. Правое запястье ныло там, где стояла его нога. Левая ладонь, всё ещё твёрдая, медленно отпускала непробиваемость, и в ней просыпалась боль от чиркнувшего лезвия. Онемение доползло до груди.

Перекатился на бок, кое‑как оперся и попытался подняться. Сначала на четвереньки, потом, держась за стену и на ноги. Каждое движение отзывалось в теле только болью. Кровь лилась со всех ран на землю, я не понимал какую рану стоит сейчас зажать в первую очередь. Выбрал бок.

Дотянулся до убийцы на подгибающихся ногах, опустился рядом на колено. Времени было мало. Онемение хоть и остановилось, но не ушло.

– Кт‑о?.. – выдавил, наклоняясь к его лицу. – Ска‑лец? Се‑кта? Ве‑льт?

Губы у него шевельнулись. Глаза плавали, ловили меня и теряли. Наклонился ниже, к самому рту, ловя хоть звук, хоть обрывок имени.

Вместо имени вышла кровь. Тёмная, толчком, на подбородок и на камень. Грудь его поднялась ещё раз, коротко, и опала. Пустое лицо опустело до самого дна.

Ничего… Он унёс имя с собой. Пересилил дурноту, прошёлся по нему ладонью, чтобы найти хоть что‑то. Руки его были в мозолях, но не от работы. Под накидкой у пояса нашлись две склянки с притёртыми пробками, тёмная жидкость плескалась в них лениво, густо. Яд для клинка, догадался я, и, может, ещё какая‑то дрянь про запас. Ни ядер, ни жетона, ни бумаги, ни единого знака, по которому можно понять, чей он.

Забирать склянки не решился. Отёр окровавленную ладонь о его же накидку и остался, как был, на одном колене.

Держался над мёртвым, дышал ртом, глядел на клинок с круговыми знаками, что лежал в шаге от раскрытой ладони. Знаки на обухе ещё тлели холодным светом. И тут между лопаток снова протянуло. Кто‑то глядел на меня.

Поднял голову.

За мутной стенкой купола, у дальнего прохода, темнела фигура. Держалась неподвижно, и вниманием я её не доставал. Только силуэт. Только что‑то белое у пояса.

У прохода, там, где темнела фигура, хрустнуло. Купол дрогнул и пошёл рябью, будто по натянутой коже провели ладонью, и тут же осыпался разом, беззвучно. Шумы школы вернулись рывком, все сразу, оглушая. Где‑то далеко перекликались старшие, стучали по камню подошвы, поскрипывал ворот у колодца. Слабые чужие источники за стенами проступили обратно.

В десяти шагах, у прохода, обозначился один. Ровный, плотный и холодный. Росток четвёртой ступени.

Синара Вельт держалась у прохода, чуть склонив голову набок, и глядела то на мёртвого убийцу, то на меня. Тёмная коса с серебряной нитью лежала на плече. Белые перчатки висели на поясе. Лицо у неё брезгливо морщилось.

– Удивительно, – обронила она, разглядывая тело. – За отбросами теперь посылают убийц? И не абы каких, а даже с артефактом тишины?

Голос ровный, почти скучающий. Она обогнула лужу по краю, придерживая накидку двумя пальцами, и остановилась чуть в стороне, там, где на сапоги не натекло бы.

– Хм… Кто же это мог быть? – протянула она, и глаза её поднялись на меня. – У тебя, выходит, есть враги, деревенский? Серьёзные враги, раз не пожалели купол и Росток третьей ступени. На отброса такое не тратят.

Ни слова, что это она. Ни слова, что не она. Каждая фраза ложилась так, что ухватиться не за что. Удивление, любопытство, лёгкое пренебрежение, и ни намёка на вину.

Молчал и поднимался. Старался держаться прямо, но выходило с трудом. Правая рука ещё слушалась, левая висела, бок и нога онемели, источник лежал на дне и не поднимался. Захоти она сейчас закончить то, что не закончил мёртвый у моих ног, мне будет нечем платить. Она это видела это и понимала и судя по взгляду, ей это нравилось.

– А ведь ты его убил, – хмыкнула она, поведя носком сапога в сторону тела, но не касаясь. – Росток третьей ступени с техниками убийцы. Ещё и голыми руками справился… Занятно. Я думала, деревенские умеют только падать и просить. А ты, гляди‑ка, убивать можешь.

Каждое её слово было приманкой, ямой, прикрытой листвой. Согласишься, и покажешь, что не так прост, как хочешь казаться. Заспоришь, и выдашь, что тебе есть что скрывать.

– Молчишь? – она склонила голову. – Умно. Молчание врёт меньше слов. Тебя этому в руинах научили или ты сам такой уродился?