Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 228

– А может, Севра ошиблась?

– Севра не ты, – выдохнул Тавр от стены. – Она учитель, а ты…

– Я просто сказал.

– Ты просто хотел сказать, – добавил Варис, не глядя на него. – Умно не вышло.

Сарн примолк. Бренна подсела тихо и опустив глаза начала говорить:

– Когда я веду силу слишком быстро, тоже больно… может тебе не быстро?

– Хорошо, – кивнул я. – Попробую.

К вечеру попробовал последнее, что оставалось. Сектантский слой, что прятал во мне всё лишнее от чужих глаз. Вдруг он скроет и боль? А я тогда успею напитать гнездо, пока оно молчит? Активировал глиф во вмятине.

Боль на пульсацию отступила. Уже обрадовался и тут же осёкся. Вместе с болью пропал и отклик. Гнездо утонуло под сектантским слоем. Я спрятал рану так, что теперь и не найти, куда вести нить.

Прекрасно… Ещё один тупик. Всё, что помогало мне выжить раньше, сейчас мешало идти школьным путём.

Свет над двором налился синевой, тени вытянулись, камень под ладонью остыл. Стебли уходили группами. Кто‑то напоследок косил на меня взглядом. Тавр поднялся, размял спину.

– Хватит, а? – Он глянул на меня сверху. – Завтра Севра, что‑нибудь да скажет.

– Идите, – отозвался я.

– Решил остаться и замучить себя до смерти? – улыбнулся сын дружины.

– Потом, – помотал я головой.

Он помялся, переступил с ноги на ногу.

– Если эта белая змея опять полезет…

– При всех не полезет, – добавил я. – Кайр запретил, можешь не переживать.

– Вот именно, что при всех, – буркнул Тавр. – А ты тут один торчать собрался.

Не ответил. Он потоптался ещё, недовольный, но ушёл вслед за Варисом. Одр скользнул за ними тенью. Сарн двинулся последним и на выходе оглянулся, будто хотел что‑то добавить, да передумал. Бренна уже ушла в свою комнату к девушкам.

Они думали, что я упрямлюсь, как упрямился всегда, и к утру приду с разбитым лбом, но решением. Так было в лечебной палате, так было на ночном дворе, когда они срывались, а я тащил их обратно одним своим упорством. Только в этот раз всё по‑другому. Стена, в которую я упёрся, не поддаётся ни лбу, ни времени. Но говорить им об этом я не хотел. Меньше знают, крепче спят, а мне спокойнее, когда моя слабость сидит только во мне.

Когда двор опустел, я выбрал место у стены рядом с трещиной в камне и тенью от выступа, откуда мне были видны проход, дверь в зал и половина двора. Вторую половину я держал вниманием ловя за стенами редкие чужие источники, слабые и далекие, гаснущие один за другим по мере того как школа отходила ко сну.

Никогда не садиться спиной к темноте и выбирать место откуда отступать, ну и держать руку на оружии даже когда думаешь что совсем один. Вот простые правила выживания на охоте, которые я вбил сам в себя. Жаль только, что копья у меня сейчас не было.

Я сидел и ощущал свои бесполезные гнёзда, вслушиваясь во двор с мешком под боком. Тени от выступов окончательно вытянулись и слились в одну. Времени до утра у меня ещё навалом. Где‑то далеко за стенами прокричал старший ученик обходя корпуса.

Передёрнул плечами, словно от холода. От этого спокойствия аж чесалось между лопаток. В руинах когда делалось совсем тихо – это чаще всего значило, что кто‑то уже подобрался вплотную. И просто ждёт, когда ты решишь, что можно выдохнуть, чтобы напасть. Проверил ещё раз мешок рядом. Возможно, я просто отвык от тишины, в которой никто не пытается на меня напасть?

Попробовал снова прогреть гнёзда, но уже без надежды, просто, чтобы окончательно убедиться.

Севра велела держать язык у нёба. Я сделал даже больше, надавил, но не сильно. Просто отметил место плотью и потом повёл к нему силу. Боль пришла сразу, но не от языка, а изнутри, будто гнездо не хотело, чтобы его трогали ни силой, ни языком…

– Шалх! – вырвалось у меня.

Зубы скрипели, пока я сжимал кулаки и морщился от злости. Обхватил левое запястье правой ладонью, сжал, будто хотел показать гнезду дорогу снаружи. Бесполезно.

Поднялся, перенёс вес на левую ногу, вдавил свод стопы в холодный камень. Со стопой вышло хуже всего. Пока сидел, боль просто вспыхивала. Теперь, под тяжестью тела, стало только хуже. Стиснул зубы и надавил сильнее. Добром не выходит, возьму силой. Погнал в стопу столько, сколько удержал вниманием, и заставил гнездо принять её.

Тело ответило так, что двор на пульсацию исчез. Боль поднялась от свода вверх по ноге и до бедра. Вмятина полыхнула следом, будто я снова стоял под линией Синары. Колено подломилось, и я осел спиной по стене на холодный камень, глотая воздух.

Гнездо не открылось. Злость поднималась тупая и бессильная. Я совершил невозможное – пробился на Росток второй ступени… а перед этим, вообще шестой… А теперь сидел во дворе, и мне не давалось то, что вышло даже у перепуганной девчонки.

Во мне работало лишь одно гнездо, которое я нашёл случайно, и то не уверен, что это оно. В том самом разрыве от вмятины. Туда сектантский глиф лёг сам, ещё и без боли. Вот и вся насмешка. Гнездо, которого не касалась ни одна школа, приняло чужой знак с первого раза. А три чистых и сильных… не подпускали меня и на шаг. Сидел с этой мыслью, и холод от неё расходился под кожей быстрее, чем холод от камня.

Завтра я возьму все глифы, что даст Севра. Даже в холодное гнездо. Даже сквозь боль. Придумаю как, или, так и просижу до экзамена пустым. А отказаться от школьных техник я не собирался. Уже заплатил за вход, за пилюли, за задания, за каждый синяк в этом месте. Сдаться теперь – значит оставить им всё, ради чего я выжил. Я свои знания и умения получил через боль… просто будет ещё одна.

Оставалось решить, как заставить Севру дать мне глифы в холодные гнёзда. Прикинул так и эдак. Соврать, что гнёзда прогрелись? Она проверит и уличит. Показать, что могу терпеть? Ей плевать на моё терпение, ей важен результат. Оставалось самое простое и самое моё… Взять глифы хитростью, а разбираться уже потом, на своей шкуре, как со всем остальным. Расчёт лёг ровно, и под ним чуть отпустило.

Обвёл взглядом пустой двор. Никого. Слабые чужие источники уже дремали за стенами. И всё же между лопаток держалось то знакомое, звериное чувство, что просыпалось в руинах перед тем, как из темноты выходил кто‑то голодный. Тело просило подняться и уйти к своим.

Встал, размял затёкшие ноги, потянулся к мешку, и тут что‑то стукнуло о камень. Какой‑то мелкий предмет ударился о плиту где‑то у прохода, и звука почти не вышло, будто его проглотили, не дав ему разойтись.

Резко развернулся. Мелкий тёмный предмет замер на плите в двух шагах от прохода. Кость, вроде обломка ребра, с вырезанными по кругу знаками, что тускло тлели изнутри холодным светом, каким тлело кольцо сектанта.

Воздух вокруг двора дрогнул, будто натянули и отпустили тугую кожу. Все дальние шумы школы оборвались, словно их отрезали. Слабые чужие источники за стенами, что я держал вниманием – исчезли.

Такое я уже чувствовал однажды, в ту ночь, когда Лаэрс вытащил меня из лагеря каравана под носом у десятка охранников, и никто не проснулся. Печать, что глушит звук?

Сердце ударило в рёбра, я развернулся к проходу. Взглядом шарил по двору и не находил ничего. Поднял голову и увидел… купол? Он растянулся надо мной и расходился десятки метров. В нём пульсировала энергия и проскакивали глифы. Артефакт?

У стены, из тени отделился человек. Серая накидка и слишком мягкая обувь. Лицо пустое, будто с него давно стёрли всё. Его источник я нащупал только сейчас, когда он открылся мне вблизи. Это был Росток третьей ступени.

Двигался он мягко, вроде бы не торопясь, но каждый шаг ложился ровно. В руке у него лежал изогнутый клинок: короткий, кривой, с зазубренным краем. По обуху шли выбитые кругом знаки, и от них тянуло холодом. Секта?

Одно понял ясно. Тот, кто ставит такие купола и носит такое железо, пришёл не пугать и не торговаться.

– Так вот он какой, – обронил он негромко, разглядывая меня без злобы и без интереса. – Мельче, чем говорили.

Ничего не ответил и продолжил смотреть. Искал выходы и продумывал, что мне сейчас делать. Человек чуть склонил голову, будто что‑то в моём молчании его царапнуло.