Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 216
– Я не знаю, – выдохнул и пожал плечами.
– Чего ты не знаешь? – уставился на меня Ровэн. – Тогда, что произошло в зале созерцания?
– Я не знаю, правильно ли вы поступили. – произнёс я медленно.
Бровь у него едва дрогнула. Я ответил не на все вопросы, что он задал. И, кажется, он это уловил. Ровэн отложил перо. Поднялся из‑за стола неспешно, и давление в комнате качнулось вместе с ним, словно двинулась сама почва под ногами.
– Подойди.
Ноги сами несли меня через кабинет. У края стола, под голубоватым светом стены, лежала чаша. Тот же тёмный артефакт с пустым углублением, на таком меня мерили у ворот и час назад в зале.
– Руку, – кивнул он на чашу.
Ладонь сама опустилась в углубление. Вмятина полыхнула сразу. По краям зрения поплыла чернота, я прикусил щёку изнутри и придавил стон в горле.
Чаша отозвалась.
Кружки проступили один за другим. Чистота – ярко. Плотность – так же ровно. Устойчивость – следом. Все три горели одинаково. По краю поднялась тонкая черта ступени и замерла. Росток. Вторая.
Мысленно выдохнул. Всё осталось как было сотни пульсаций назад. Мои идеальные характеристики и вторая ступень Ростка на месте. Я переживал, что и это тоже рухнет куда‑то вниз.
Ровэн глядел на чашу долго и медленно дышал.
– Сразу вторая ступень, – произнёс он тихо, словно пробуя цифру на вес. – Редкость для класса Листьев.
Я никак не отреагировал. Сектантский глиф я убрал ещё по дороге, поэтому он видел сейчас то что есть на самом деле. Мою настоящую силу и стадию со ступенью.
– Как так получилось, что учитель Эстер Тихий Слом почувствовал у тебя силу куда выше, а когда проверил, то там была шестая ступень Ростка? – снова спросил меня Ровэн.
Пожал плечами. Внутри держалось одно ощущение – я в силке, и любое лишнее движение, любое лишнее слово только туже затянет петлю. Молчишь, и собеседник договаривает за тебя.
– Ты принимал какую‑то алхимию? – вдруг спросил Ровэн.
Спина у меня взмокла разом. Мысли понеслись, цепляясь одна за другую. А если он знает про настойки Эира? Нет. Да и откуда? Но если он в курсе про сектантские пилюли? Невозможно, они не могут знать. Хотя… Перебирал варианты и ни один мне не нравился.
Хватит! Кто я для них? Деревенский из руин. Был только в школе, да в караване до Веса и обратно. Кто там делился бы со мной алхимией? Эрхард забрал у меня, а не дал. С Гарстом я ходил в Нижний Клин, но в Клине пилюль никто не раздаёт.
– Нет, – мотнул я головой. – Где бы я её достал?
Прозвучало ровно, потому что я и сам почти поверил в это.
– А сектанты?
Сердце ухнуло в пятки.
Откуда?
Про сектанта знал только я, Эрхард и охрана каравана, но кусками, без сути. Никто из них не пошёл бы к главе Равновесия рассказывать про каменную нору, чужой груз и то, как меня ночью пытались выжать досуха. Зачем им так напрягаться ради какого‑то Листа.
Значит, дело не в рассказах.
Метка?
Та самая, что Вирг впечатал мне в грудь перед смертью. Лаэрс нашёл меня по ней через половину дороги к Весу и сказал: помеченный горит для сектантов как костёр. Эстер чуял мой битый источник через весь зал. Ровэн сильнее Эстера на целую стадию.
Мысль легла холодом под рёбра. Тогда меня взяли не потому, что я успел к Равновесию и не сломался перед Сейной, обойдя её. Что, если он увидел во мне ни алхимию, ни пилюлю, а саму метку, ещё когда я оказался под тем навесом?
От этой догадки в животе сделалось пусто. И тут же все мысли метнулись к одному.
Мешок!
Он остался в комнате, под койкой, на узле с двойной петлёй. Кольцо с трещиной по ободу. Пластина с дугой и тремя зарубками. Тряпка с серпом Жатвы. Жетон Вирга с выбитым крылом. Трактат. Если сейчас, пока я тут потею, кто‑то развязывает мой узел…
Лицо я держал пустым. Внутри всё стянулось в один холодный ком.
– Ты врёшь, – произнёс Ровэн спокойно.
И от этой ровности петля затянулась туже любого крика.
– Нет, – упёрся я.
Смотрел ему в глаза через силу. Отвести взгляд – значит признать. Я слишком долго учился держать лицо под чужим напором, чтобы сорваться теперь.
– Ты встречался с сектантами?
Меня чуть шатнуло. Он знает слишком много… Что делать? Тут врать дальше выходило глупо. Половина правды весит больше целой лжи.
– Да, – выдохнул я. – Если встречей можно назвать похищение и попытку выгнать из меня пилюлю.
Брови у Ровэна поднялись. Не наигранно, всего на пол пульсации в ровном лице мелькнуло живое, удивлённое.
А потом он очутился рядом. Движения я не уловил. Только что глава школы держался у края стола, в трёх шагах. И вот его давление навалилось сверху, вплотную, отрезав воздух. Источник его развернулся надо мной так, как разворачивается небо перед грозой, и под этим небом мой Росток сжался в крошечную точку. То же самое когда‑то проделал со мной Вирг. Пустил чужую силу внутрь, проверяя, что у меня там. Только Вирг рядом с этим учителем… был мальчишкой, поднявшим прутик. Ровэн давил грубо, тяжело и без жалости. Его сила лезла в меня, ощупывая источник.
Тело откликнулось само, прежде чем я успел решить. Сектантский глиф во вмятине вспыхнул. Слой сокрытия рванулся вверх, но не к Ростку, а заслоняя дугу и кольца от чужого взгляда, а потом и остальные глифы. Я не звал его, он сработал на животном страхе.
Сила Ровэна и моя попытка спрятать «лишнее» столкнулись где‑то внутри меня. Чужой энергия шла вниз от самой головы, Ровэн не спешил. Он опускался слой за слоем, методично, как опускают руку в мутную воду, чтобы нащупать на дне камень. Моя попытка сокрытия держалась под ним. Я кожей чувствовал, как она прогибается там, где чужая воля надавливала сильнее.
Ещё немного, и он коснулся бы дуги. Ещё пол пульсации, и его сила легла бы на кольца, на дыру, на всё то, чего видеть ему нельзя.
Вмятина вспыхнула болью. В глазах почернело целиком. Где‑то очень далеко ударил колокол, потом второй, потом десяток разом, и весь этот гул бил внутри черепа. Попытка сокрытия лопнула или удержала – я уже не понимал.
Колени ушли.
Темнота.
Пришёл в себя сидя.
Кресло подо мной было жёсткое, с высокой спинкой. Голова откинута на дерево, рубаха на спине промокла насквозь и липла к лопаткам. Во рту держался горький налёт.
Глаза разлепил по одному, через сухую резь. Ровэн сидел за столом и что‑то записывал. Перо шло по бумаге ровно и без спешки. На меня он не глядел вовсе, будто я не человек, очнувшийся в его кресле, а пятно на стене, до которого когда‑то дойдут руки.
Что он во мне разглядел, пока моя техника сокрытия работала… я не знал, и это незнание грызло сильнее боли в висках.
Звериные глифы? Их одних хватило бы, чтобы меня сочли уродом или сырьём для сект. Дугу, что связала их в один ход? Кольца на лбу, поворачивающиеся сами по себе? Дыру под Зерном, ту, что глотает чужую силу и не наполняется ею? Метку Жатвы, разросшуюся вместе с прорывом?
Перебирал по одному и взвешивал, что страшнее. Неважно! Если Ровэн увидел хоть одно из этого, моя жизнь в школе кончилась, едва успев перемениться к лучшему. А если увидел всё разом…
Или же всё‑таки сектантский глиф успел лечь раньше, чем сила Ровэна добралась до сути? А глава школы ничего не разглядел, кроме обморока мальчишки?
Цеплялся за этот последний вариант, как цеплялся когда‑то за слово «почти», которым Лаэрс обмолвился про метку.
Предполагать бессмысленно. Перо по‑прежнему скрипело, а я ждал. И в этом ожидании поймал себя на простом. Если бы Ровэн увидел во мне сектантское – настоящее, грязное, то, за что в городе режут… Сидел бы он спокойно и чиркал в свитке, оставив меня в шаге от двери? А может быть это и есть его план?
Сосредоточился на его источнике, чтобы понять хоть что‑то. Вышло почему‑то плохо. Всё что почувствовал – его энергия сейчас лежала ровно. Тоже скрытый расчёт?