Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 215

Мы покинули зал. Пытался собраться и оценить, что происходит. Старший ученик… Раньше он шагал впереди, не оборачиваясь, будто я хвост, который сам отыщет дорогу. Теперь держался вполоборота, чуть сбоку, и плечо его всё время оставалось между мной и стеной прохода. Словно ждал, что я метнусь и тут же сбегу и это после того как я для них прорвался? Глупость какая, теперь я хочу гнёзда и техники.

Продолжил наблюдать. Источник у Кайра лежал ровно, восьмая ступень Ростка, только в этой ровности натянулась тонкая нитка, какой не было до зала созерцания, словно он готовился меня атаковать.

Мысли никак не хотели приходить в норму. Шесть… Шесть делений проступило на крае чаши, я видел их своими глазами, прежде чем они поползли обратно. Я не ожидал такого и поэтому не совсем понимал как реагировать и что это значит. Во мне всё‑таки есть потенциал и небо не прокляло меня? Хотелось испытать гордость за то что у меня получилось, но она каждый раз куда‑то улетучивалась.

«Вторая… у меня есть точно вторая ступень Ростка» – повторял я себе. Это лучше первой и мой план по ещё одной пилюле сработал. Нужно было за что‑то зацепится, после всего, что только что случилось.

– Что ты так пялишься? – вдруг спросил Кайр.

– Я?.. – немного растерялся. – Нет, вроде бы.

И мы пошли дальше. Пульсации я считал, чтобы не выдать себя. Раз. Два. Третья – провал, глубокий, привычный, дёрнул вмятину знакомой болью. И эта боль, как ни странно, держала меня чуть более собранным.

Голова начала соображать чуть лучше. Школьная пилюля легла поверх той, сектантской, что я проглотил ночью в лечебной комнате, и той, что досталась мне в норе Лаэрса. Две силы из разного теста. Одна – выжатая из ядра зверя стадии Узла. Другая – выгнанная из живого человека. Самое простое объяснение: они не ужились. Сцепились во мне и разорвали прорыв между собой. Или нет, я всё только себе придумываю, чтобы найти объяснение?

Сначала глиф на лбу и дуга и я не прорвался тогда. Теперь это. Каждый раз, когда я находил способ возвысится, внутри просыпалось что‑то новое и брало себе часть платы.

Я поднял взгляд к небу и тут же пожалел об этом. А если дело не во мне? Если я нарушил какие‑то законы, которых не знал, и небо само ударило по рукам?

Гадать можно было до рассвета. Ясно было одно – рядом нет никого, кто назвал бы вещи своим именем. Ни наставника, ни нужной страницы в трактате, ни даже Гарека у костра, который сплюнул бы шелуху и объяснил по‑простому.

Только я, да то, что во мне поселилось и моего слова не спрашивает.

Просто переживать бессмысленно. Этому меня выучили руины. Когда ловушка срабатывала не так, как задумано, и под ногой осыпался камень. Тот, кто в такой миг хватается за пустоту и воет, летит вниз первым. Выживает другой, тот, кто за пол пульсации до срыва находит, куда переставить ногу.

Откат я прокручивал снова и снова, ища в нём порядок и какие‑то правила, но их там не было, либо я их пока не понимал. Для меня ничего не изменилось. Каждый шаг по пути неба я нащупывал вслепую. Мне доставалось одно – пробуй и смотри, что вышло. Вот я и попробовал. Вышло так.

О ребятах я почти не думал и не потому что мне было плевать. Нет, Тавр, Варис, Одр… либо прорвутся, либо нет. А от моих мыслей у них в зале ничего не переменится. А вот меня сейчас ведут к главе школы после того, как чаша при всех показала невозможное. У меня тут на кону лежало всё, ради чего я прошёл через деревню, руины, нору сектанта и Нижний Клин.

Я хотел получить своё место под небом и силу. И сейчас у меня есть, то немногое, что я успел отвоевать у этого города.

Коридор свернул. Ламповым маслом больше не пахло. В воздухе повисло что‑то сухое и чистое, словно тут недавно всё помыли и никто из учеников не проходил. Стало как‑то не уютно, пришлось чуть ускориться.

Пока шли, я готовил не слова. Они всё равно у меня найдутся не те, что нужны для этой ситуации. Я тренировал лицо, дыхание и пустоту между ответами. Ровэн почти Сердцевина. Он прочтёт прямую ложь быстрее, чем Эстер мой битый источник. Значит, врать ему нельзя. Можно молчать и отдавать правду кусками. И главное – не суетиться, потому что суета выдаёт сильнее любого слова.

Было бы куда проще, если бы я знал чего он хочет. За то я уверен в том, что нужно мне: остаться в школе и не умереть в его кабинете. Всё прочее подождёт.

– Пришли, – обронил Кайр.

Дверь передо мной оказалась высокая из тёмного дерева, окованная по краю узкой полосой синего металла. Кайр стукнул костяшками дважды. Изнутри отозвались не сразу.

– Веди.

Створка подалась тяжело и без скрипа, будто её каждый день смазывали чьи‑то заботливые руки. Меня толкнули вперёд.

Кабинет встретил меня светом, какого в школе я ещё не видел. Шёл он не от ламп. Камень самих стен отдавал ровное голубоватое свечение, будто впитывал его годами и теперь возвращал по капле. Вдоль стен тянулись полки, а на них стояли свёрнутые свитки в костяных футлярах. Тёмные шкатулки с печатями по крышкам. На одной полке, чуть в стороне от прочих, лежал под слоем пыли тёмный предмет вроде сломанного обруча, и от него тянуло холодком, знакомым до дрожи. Таким же, каким тянуло от железного кольца сектанта, что я завернул отдельно и зарыл на дно мешка.

Взгляд я с него убрал быстро, пока Ровэн не заметил, куда я гляжу. Под стеклянным колпаком, не касаясь дна, висел в воздухе осколок чего‑то светлого, и от него по комнате расходилось то самое давление, что я ловил у Ровэна с первого дня. Спокойное, глубокое, как почва другой плотности.

Воздух здесь лежал плотнее, чем в коридоре. Энергия неба собиралась так густо, что я опять вспомнил тот фокус у городских ворот – не тянуть в себя, не упираться, а пропустить сквозь, как вода огибает камень.

Ровэн расположился за длинным столом у дальней стены. Высокий, сухой, седеющие волосы зачёсаны назад. Тускло‑голубая форма с чёрным краем, какой не носил в школе никто, кроме него, во всяком случае из тех кого я видел. Перед ним лежал раскрытый свиток, и пальцы его, длинные и сухие, замерли поверх строк.

Его лицо оставалось совершенно ровным и не выражало абсолютно ничего, но именно от этой пугающей ровности у меня под ребрами стянуло еще сильнее. Кайр коротко склонил голову и отступил за порог, мягко притворив за собой дверь и оставив нас вдвоем.

Ровэн молчал, пока я продолжал держаться у самой двери с опущенными руками и мысленно считал пульсации, отчаянно пытаясь не выдать предательскую дрожь в пальцах. Тишина в комнате продолжала тянуться и густеть, как растопленная на солнце смола.

– Ничего не хочешь сказать? – наконец обронил Ровэн, даже не утруждая себя тем, чтобы поднять глаза от развернутого перед ним свитка.

У меня в груди всё заметалось от непонимания того, что именно я должен сейчас сказать. То ли признаться, что я и сам понятия не имею, каким образом чаша внезапно скакнула до шести и тут же рухнула обратно. То ли выложить правду про сидящие во мне звериные глифы, бездонную дыру и метку секты, которая горит внутри словно костёр в ночи. Пока эти слова бесполезно толпились в голове, ни одно из них так и не подошло для ответа, поэтому я просто выдавил глухое «нет».

Только тогда он поднял на меня свой взгляд. Так обычно смотрит человек, который уже очень давно научился видеть окружающих буквально насквозь.

– Думаешь, я допустил ошибку, – произнес он негромко, – когда взял тебя в школу и заслонил от Пути?

Этот вопрос явно с двойным дном. Потому что ответишь «нет» – и выйдет так, будто ты нагло набиваешь себе цену, показывая, что с тобой не зря возились. А ответишь «да» – и тем самым сам подскажешь ему, что приносишь одни лишь хлопоты, буквально подталкивая его к мысли от этих хлопот поскорее избавиться. Любая из предложенных дорожек вела прямиком в яму, и обе эти ямы он, судя по всему, вырыл для меня заранее.

Вот тут меня и повело. Плести слова, выстраивать ловушку из чужих ожиданий я не умел. В пустой болтовне всегда проигрывал тем, кто ею жил, как тому же Варису. Моё ремесло другое – выжить. А когда не знаешь, какой ответ верный, лучший ход – не угадывать.