Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 186

Время текло. Боль на боку прошла и все эмоции схлынули. Пора разобраться с тем как у меня всё внутри. Зерно пусть и вернулось, но я хочу убедиться, что всё остальное то же в порядке и как раньше.

Делал осторожно. Снаружи привалился к борту, прикрыл глаза, как прикрывают от усталости и тряски. Остальные решат, что белого укачало или устал, но внутри меня шла работа. Кожа. Мышцы. Кости. Органы. Зерно.

Знакомая дорога, по которой я за последний месяц прошёл столько раз, что она сделалась привычнее тропы в родных руинах. Сначала отпустило. Энергия неба шла, пусть рвано, пусть тоньше обычного, толчками, но шла. Источник её принимал. Значит, я не сломан, что бы там ночью со мной ни творили.

Потом стянуло.

Энергия уходила не только в Зерно. Тонкая её часть отделялась где‑то на полпути и проваливалась глубже. Мимо источника, мимо дуги, мимо двух звериных глифов, мимо самой вмятины. И уходило за Зерно. Туда, куда раньше у меня ничего не вело и где ночью под кольцом сектанта раскрылась дыра.

Я не дёрнулся. Испугался холодно, ровно, изнутри, как пугаешься, нащупав под кожей то, чего там быть не должно. Попробовал придержать поток, увести его весь в источник, перекрыть тот тонкий ход вниз. Удержать вышло наполовину. Большая доля шла в Зерно, как положено, но тончайшая струйка всё равно сочилась под дно, и остановить её до конца я не мог. Ещё и дуга забирала часть энергии.

Значит пустота осталась…

Это теперь часть меня. Или всегда была частью, а я не знал, куда смотреть, и оттого не видел. Вот только от этого знания спокойнее не делалось.

Считал пульсации.

Первая. Есть.

Вторая. Есть.

Третья сорвалась.

Замер. Открыл глаза, тут же опустил веки обратно, чтобы со стороны не было видно, как внутри у меня что‑то ухнуло вниз.

Раньше провал сидел на четвёртой. Я месяцами его ненавидел, потом притерпелся. Знал его наизусть. Ждал. На нём строил рваный шаг, под него подгонял дыхание, а теперь трещина сдвинулась ближе, на одну пульсацию, и весь мой счёт сполз вместе с ней.

Попробовал ещё раз, медленно, отсчитывая про себя. Первая. Вторая. Третья сорвалась снова. Испугало это сильнее боли. У боли есть причина и край. У сдвига ритма причины не было. Ночью меня почти выпили досуха, потом я проглотил грязную пилюлю Жатвы, и кто знает, что она во мне передвинула, пока возвращала чёрному Зерну тепло. И спросить, что со мной произошло и происходит не у кого. Может, это ухудшение или новый порядок… В чём я точно уверен: старого счёта больше нет.

И ещё кое‑что. Та грязная пилюля оставила во мне не только тепло. Где‑то под привычным сбоем лежала тонкая чужая нитка. Я тронул её вниманием раз, она дрогнула, и я тут же отвёл взгляд.

Слишком много всего и сразу. Даже не знаю о чём сейчас думать и переживать. «Хватит!» – оборвал себя. Я ещё не закончил. Если ритм поплыл, надо было проверить ещё кое‑что. Глифы. Не на виду, конечно. Я не дурак.

Караван придержал ход у каменной гряды. Стоянку Эрхард дал короткую, без костра, только напоить гаров из бочек, проверить ось, что застучала, и подтянуть сползший тент на задней повозке. Людям позволили размять спины. Двое остались у груза. Я отошёл к камням, будто проверить бок и дать отдых ноге, ну и сходить по нужде. Гарек проводил меня взглядом, но не запретил.

– Далеко не уходи.

– Понял, – ответил я.

Отошёл так, чтобы меня закрывал борт повозки и край гряды, но не настолько, чтобы это выглядело как новый побег. Присел на корточки у камня, оттянул рубаху на боку, поглядел на шов, который ночью разошёлся и снова подсох коркой. Делал вид, что занят раной, но на деле слушал себя.

Сначала непробиваемость. Активировал глиф. Толкнул энергию к правой руке. Осторожно, по чуть‑чуть, как трогаешь языком зуб, который вчера болел. Шла она туго, источник после ночи отдавал её скупо, но шла. Кожа на предплечье уплотнилась первой. За ней налились знакомой тяжестью мышцы, под мышцами поднялось привычное распирание, и рука на пару пульсаций сделалась чужой, плотной, не моей, будто под кожу залили холодный камень. Чёрной пустоты, той, что ночью жрала меня изнутри, не было и в помине. Глиф отвечал ровно, как отвечал всё это время.

Я выдохнул. Это моё. Осталось.

Опустил руку, переждал, пока распирание сойдёт. Потом был режущий удар. Тонкое злое ощущение собралось в кисти, у основания пальцев, и пальцы будто сами вспомнили линию удара. Внутри стало легче. Радость наружу я не выпустил, незачем, но стянутое за ночь под рёбрами чуть ослабло. Моё осталось моим. После того, как я лежал рядом с трупом и не мог нащупать в себе ни одной пульсации, это весило больше любого прорыва.

Кольца на лбу провернулись и остановились. Ещё раз. Дуга в груди натянулась от лба вниз, к двум звериным глифам, и натянулась не так, как ночью у сектанта. Тогда было голодом, чёрной дырой, в которую всё проваливалось. Теперь иначе. Скорее как жила, что соединяет две кости и держит их вместе. Я повёл энергию к режущему и поймал, что идёт она не прямо в кисть, а сперва вверх, к кольцам, через дугу, через третью точку, и только оттуда вниз, в руку. Три знака откликнулись разом.

Будто из трёх глухих ударов в барабан наконец сложился ритм, а из ритма вышло слово.

Замер на пол пульсации. Метка. Стоит толкнуть в полную силу, она вспыхнет, и я загорюсь для них. Прикинул быстро. Риск есть. Если за мной идёт ещё один, вспышка его наведёт, но Лаэрс был один. От того и тащил меня в нору, а не к старшим. Второго так скоро вряд ли пошлют. Караван настороже, дозоры удвоены, не лучшее место и время на меня кидаться. А главное, если не проверю это сейчас, в тишине, своей волей, то узнаю свою силу в тот самый миг, когда она понадобится в бою, и не буду понимать, на что вообще способен. Так я уже едва не лёг под нож в проходе у людей Скальца.

Это всё досталось мне кровью. Через нос, через рвоту, через чёрное Зерно, через труп с перерезанным горлом в каменной норе. Я хотел знать, что оно работает. Сам, своей рукой.

Выбрал цель. Сухой каменный выступ шагах в пяти, тонкую плиту на сломе гряды, отколовшуюся когда‑то и севшую косо.

Копьё держал в правой. Бить собрался не лезвием. Энергию повёл по линии руки и древка разом, не разделяя их, будто рука продолжалась в оружие. Чистой техники тут не было, я сам толком не знал, что выйдет, потому движение взял маленькое, короткое, без замаха. Просто свёл руку с плечом и потянул на себя.

Режущий вспыхнул в кисти. Дуга натянулась струной. Кольца на лбу провернулись резко. Что‑то прошло от лба вниз, по дуге, к руке, единой жилой. С линии руки и древка сорвалось. Срез. Тонкая светлая полоса, тихая, быстрая, почти без звука. Та самая, что прошла когда‑то по ключице Сарна, только теперь она шла из меня туда, куда я её послал.

Полоса легла на плиту.

На пульсацию ничего. Камень стоял, как стоял. Я успел подумать, что промахнулся или что силы не хватило. Потом по‑серому проступила ровная тёмная черта, тонкая, будто кто‑то провёл ногтем, только ноготь этот резал породу. Верхушка выступа дрогнула, поехала вбок по срезу и сползла в осыпь, гулко стукнув о нижние камни.

Я глядел на расколотую плиту и не дышал. Не оттого, что вышло красиво, а потому что… вышло. Не случайность. Моё. Цену я почувствовал сразу, и она была злой.

Источник просел почти до дна. Колени подломились, я качнулся вперёд и едва успел упереться в копьё, чтобы не сесть лицом в осыпь. Перед глазами поплыли красные пятна. Сбой ударил на третьей пульсации, провалился глубоко, дёрнул вмятину, и от вмятины горячая злая волна прошла под рёбра. Зажглась она или нет, я не знал, но что‑то там полыхнуло коротко и нехорошо. Дыхание сбилось. Повторить это прямо сейчас я бы не смог, даже если бы на меня кинулись все разом.

Я выпрямился, держась за древко, перевёл дыхание и обернулся. Большинство были заняты. Кто у бочки с гарами, кто у тента, кто у оси. Но Эрхард стоял дальше, у центральной повозки, и смотрел в мою сторону.