Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 181

Я начал лучше видеть. Пальцы Лаэрса на кольце посерели у костяшек. Кожа на тыльной стороне ладони высохла и стянулась, как стягивается старая шкура на солнце. Губы у него потрескались, в углу рта проступила сухая корка.

– Отпусти, – прошипел он. – Слышишь? Отпусти!

Я бы отпустил, если бы знал как, и вообще понимал, что сейчас творится. Дыра во мне не слушалась меня самого. Чужая сила по‑прежнему шла в неё. Я лишь отдалённо ощущал её привкус. Какие‑то травы, кровь и… Знаки, то есть глифы. Я заметил несколько, то как они переплелись в какой‑то спёкшийся в комок. Меня замутило. Желудок свело, к горлу подкатило горькое.

И вместе с этой грязной силой в голову, что‑то прыгнуло. Знак. Сосредоточился на нём рефлекторно, чтобы запомнить. Дуга вверх, а на концах… что там? Два круга. Знак вспыхнул ярче, прямо перед глазами и ту же начал растворяться прямо во мне. Его очертания гасли.

Короткими толчками, между приступами тошноты, билась одна и та же мысль. Я делал с Лаэрсом ровно то, что он собирался сделать со мной. Тянул из него источник в свою дыру.

Нет.

Не так.

Я не они.

Я не хотел этого. Попробовал закрыть Зерно усилием, как когда‑то учился давлению и пытался скрыть свой источник от осмотра Вирга. Спрятать! Схлопнуть! Перестать! Зерно меня не послушало. Попробовал отвернуть поток, но он шёл сам.

Лаэрс отнял одну руку от моей груди и рванул к лицу. Провёл ладонью перед грудью, выдавливая глифы. Мутная плёнка поползла из воздуха, та самая, какой закрывался вражеский Узел в бою от Дрока. Тут она поползла рваными кусками и не сомкнулась. Источник у него тянуло в обратную сторону, и ему не хватало силы даже прикрыться.

Он иссыхал быстро и страшно. Кожа на скулах втянулась, обтянув кость. Светло‑серые глаза, прежде спокойные и мёртвые, налились живым, и в этом живом стоял теперь животный страх. Голос сорвался с ровной линии и больше на неё не вернулся.

– Отпусти… – повторил он, уже не приказом, а почти просьбой, и тут же сорвался в злость. – Пустой шалх… не смей. Не смей! Я сильнее тебя! Я из секты! Никто не смеет пить мою силу!

Он рванул кольцо второй рукой, обеими, выкручивая, дёргая на себя. Пальцы скользили по тёмному металлу и не находили, за что взяться. Чем сильнее он тянул, тем глубже его собственная петля впивалась в него же.

– Нет, – прохрипел он, и от спокойного мастера в голосе не осталось ничего. – Нет. Ты не можешь. Ты не должен…

Он не умер сразу только потому, что я сам мешал процессу. Моя воля влезала в дыру, дёргалась, путалась под ногами, не давала ей высосать его до конца. Сетка вокруг моего источника слабела с каждым ударом сердца. Кольцо на груди потемнело целиком, по тёмному металлу пробежала тонкая трещина.

Большой палец на правой руке снова шевельнулся. За ним – указательный. Кисть. Я не чувствовал её как свою, она шла, будто чужая. Язык во рту дрогнул и упёрся в зубы. Горло отпустило настолько, что я смог втянуть воздух глубже, до самого низа груди.

Лаэрс качнулся назад. Петля держала его ладонь на кольце, но тело завалилось, и он сел на пятки, потом на бок, выдирая руку из артефакта. Вырвал. Отполз на ладонь, оставляя на камне сухой шорох.

– Нельзя… – Слова выходили рваные, без воздуха между ними. – Нельзя оставлять… Пустого… надо… старшим…

Моё тело почти не слушалось. Я попытался подтянуть колено и двинуть плечом, но каждое движение получалось с сильной задержкой. Когда я перевернулся на бок, рана на ребрах разошлась. Стежки потянули кожу, и по боку потекла теплая кровь. Опираясь на локоть, я медленно пополз по холодному камню туда, где лежал короткий нож.

Локоть скользил, ноги совсем не помогали, поэтому я тянул себя вперед только руками. При каждом переносе веса на бок перед глазами вспыхивало белым от боли. Я постоянно сглатывал слюну, чтобы не захлебнуться, и продолжал ползти. По чуть‑чуть, шаг за шагом. Нож был совсем рядом, возле наших вещей, но это короткое расстояние далось мне тяжелее, чем когда‑то ночные руины.

Лаэрс в это же время полз в другую сторону, к своему пузырьку. Мы оба едва двигались и совсем не напоминали бойцов. Просто один истощенный Росток и одно почти парализованное Зерно. Я на мгновение задумался, слюна у меня на губах или кровь, но это было уже неважно.

Я успел первым. Не из‑за силы, просто рука сектанта его не слушалась и открыть пузырёк, у него не получилось. Я нащупал рукоять ножа. Она была узкой и холодной, явно не под мою ладонь. Взялся как получилось, хоть было неудобно, и тут же ударил.

Первый раз вышло плохо. Лезвие просто скользнуло по его челюсти. Лаэрс захрипел и попытался схватить меня за запястье, но у него не хватило сил сжать пальцы. Второй мой удар вошел глубже, прямо под подбородок. Потом я ударил третий раз и еще один, пока он не затих.

В свете костра кровь на камне казалась совсем черной.

Я лежал рядом с ним, прижавшись к камню, сжимал нож и слушал свое собственное прерывистое дыхание. Я его убил. Но беспокоило меня другое. Еще до того как я пустил в ход нож, он уже был почти мертв, и сделал это не я.

Рядом трещал костер. В котелке тихо кипело варево, и шел пар. Там готовилась смазка для артефакта, но теперь она была никому не нужна.

Тело Лаэрса лежало в неестественной позе, с поджатой под себя ногой. Железное кольцо темнело на камне с тонкой трещиной по ободу. В нише пахло маслом, кровью, сухой травой, и от этого запаха каменный мешок казался ещё меньше, чем был.

Сел я не сразу. Прислонился спиной к холодной стене, прижал ладонь к боку, чтобы унять кровь, и потянулся вниманием внутрь, к Зерну и испугался. Уже и не знаю какой раз за ночь.

Моё зерно было… чёрным, как остывший уголь и оно не пульсировало. Дуга между двумя звериными знаками натянулась, но будто обуглилась по краю. Кольца на лбу остановились и не поворачивались. Вмятина больше не ныла привычным дёрганьем. Она горела глубоко и ровно.

Я хотел сбоя. Впервые в жизни я жаждал эту проклятую четвёртую пульсацию, хотел провал, дёрганье источника, знакомую боль. Хоть что‑нибудь… То моё, знакое. Но внутри стояла лишь тишина, и в этой тишине шевелилось слово, которое произнёс Лаэрс.

Посмотрел на труп и свои руки.

Это не я. Это не мой путь. Это защита. Это должно быть защитой. Вот только я сам себе не поверил до конца.

Мерзко. Страшно. Живой?

Нужно срочно что‑то сделать. Зерно не должно быть таким. Дёрнулся к вещам. Перебрал по очереди своё, разложенное Лаэрсом на камне. Сухие тряпки, верёвку, костяную иглу с тёмным жилистым нитником, кусочек собелии в обёртке, флягу. Серое ядро, зелёное. Жетон с выбитым крылом, тот, из‑за которого этот вежливый шалх и опознал во мне убийцу своего брата. Всё ссыпал обратно в мешок, наскоро, не разбирая.

Потом перешёл к вещам Лаэрса.

Серые ядра – горсть, ещё зелёных два. Тонкая тёмная пластина, на которой выбита дуга и три коротких зарубки рядом. Не понял, для чего она, связана ли с меткой или с печатями, но сунул в мешок. Кусок ткани со знаком Тихой Жатвы – серп, под ним короткая ровная черта. Поглядел на него пульсацию и запихнул тряпку в мешок. И три пилюли.

Поднёс одну ближе к огню. Тёмно‑янтарная, как школьная пилюля прорыва, но мутнее, грязнее. Внутри не свет, а тёмные прожилки, будто кто‑то свернул и засушил что‑то живое.

Я понюхал то, что нашел. Пахло железом и какой‑то сладкой травой. Что‑то внутри меня отреагировало на запах, источник явно хотел эту дрянь. Я начал догадываться, из чего она сделана, и от одной этой мысли меня снова затошнило.

Я замотал пилюли в тряпку и засунул на самое дно мешка. Железное кольцо тоже завернул отдельно, стараясь не трогать его голыми руками. Сначала хотел все это выкинуть, но передумал. Если эта вещь убивает, возможно, однажды она сможет и спасти. Нужно только разобраться, как она работает. Севра ведь рассказывала про печати и узоры, и теперь у меня в руках была настоящая печать.

Больше я ничего осматривать не стал. Оставил травы у стены, котелок, пузырьки и одежду на мертвеце. Голова гудела, бок сильно болел. Было понятно, что если останусь тут дольше, то просто упаду рядом с ним.