Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 182

Опираясь на стену, я кое‑как поднялся. Сделал шаг к выходу, но ноги вдруг подкосились. В ушах непрерывно звенело, рот наполнился слюной. Я едва успел опереться о камень, как меня вырвало чем‑то черным. Запах я узнал сразу, причем скорее нутром, а не головой. Точно так же пахло в деревне, когда я сжевал сырую собелию и впитал серое ядро, после чего на полгода свалился в бред.

Полгода… Вот тут меня охватила паника. Выжить после встречи с сектантом, испортить ядро… Если лягу здесь – это конец. Сколько я там пролежу день, месяц, год? Меня найдут звери, по запаху крови или люди, а может секта, по той самой искре, которой Вирг пометил мне Зерно. Или никто, и я просто высохну в этой каменной дыре рядом с тем, кого только что убил.

Потянулся вниманием к источнику. Может, он отзовётся, подскажет что мне сейчас делать. Вот только чёрное Зерно молчало без единой пульсации. Меня скрутило ещё сильнее и в глазах начало плыть. Времени почти нет, срочно нужно что‑то сделать.

Взгляд сам ушёл к мешку, туда, где на дне лежали три завёрнутые пилюли.

Нет! Только не это. Я не хочу идти по их пути.

В голове встало лицо Эира на той дороге, перед тем как я вогнал ему копьё в спину. Лицо Мираса в соломе амбара Финея. Все они так или иначе сходились к одной и той же тёмно‑янтарной капсуле с прожилками. Проглотить такую… значило шагнуть к Ним хоть на полшага. Признать, что между нами и правда нет стены.

Меня снова согнуло. Я упал на колено, упёрся костяшками в камень, и горечь поднялась до самого горла. Сплюнул чёрным. Вытер рот тыльной стороной ладони. Перед глазами уже плыли красные пятна.

«Если ты стоишь – ты победил!» – всплыли слова Карна в голове.

Кто я и каким путём иду, мёртвому решать уже не придётся. Живой – сначала. Разбираться – потом.

Развернул тряпку. Достал одну пилюлю, ту, что мутнее других. Подержал её на ладони, глядя на тёмные прожилки внутри. Пустой. Родители. Руины. Всё, что я пережил… И эта пилюля. Выбора не было, я не имею права умереть. Хоть я и знал кем эта вещь когда‑то была, но всё равно закинул её в рот.

Обожгло язык сразу: горечью и жаром. Пилюля завязла в горле, я протолкнул её глотком чёрной слюны и воды из фляги. Внутри она раскрылась не ровной волной, как школьная, а грязно, толчками, с привкусом железа, оседающим на корне языка.

Зерно потянулось к энергии. Я весь сжался, ожидая, что сейчас её сила пойдёт туда же, куда тянул Лаэрс, выдернет источник наружу, докончит то, что не докончил он. Или толкнёт меня к Ростку криво, через вмятину, и порвёт всё внутри.

Не пошло не так, не этак. Сила пилюли не двинулась вверх и не подтолкнула меня к прорыву. Она растеклась вниз, в чёрное, остывшее Зерно, и стала его согревать, медленно, неровно. Чернота отступала слой за слоем. Дуга перестала казаться обугленной. Кольца на лбу дрогнули и снова легли спокойно.

А потом источник толкнулся.

Первая пульсация.

Вторая.

Третья и…

Четвёртая сорвалась.

Я выдохнул и закрыл глаза. Как всегда. Провалилась глубже остальных, дёрнула вмятину, и боль прошла знакомая, привычная, моя. Я чуть не рассмеялся, держась за бок и согнувшись на колене. В чужой каменной норе над трупом и горстью краденого добра.

Сбой вернулся. Зерно вернулось. Я вернулся.

Сильнее я не стал. Росток не пришёл, Зерно осталось на десятой ступени, каким и было до этого. Но я снова чувствовал себя собой, и сейчас это значило больше любого прорыва.

Бок стянуло, кровь почти остановилась. Голова прояснилась, шум в ушах превратился в тихий гул. Силы вернулись не полностью, но чтобы подняться на ноги, их хватило. Кроме этого, внутри появилось какое‑то странное новое ощущение. Не боль, а просто след, будто пилюля оставила после себя что‑то незнакомое. Я решил пока не обращать на это внимания, было не до того.

Костер в углу догорал. Я наспех раскидал угли ногой, чтобы они не разгорелись снова. Запихнул оставшиеся две пилюли и закинул мешок на плечо. Кольцо в тряпке упиралось в спину, и от этого было не по себе.

Я подошел к выходу и пригнулся под каменным сводом – тем самым, через который Лаэрс заносил меня сюда. На улице было серо и холодно, только начинало светать. Я глубоко вдохнул сырой воздух, чтобы выгнать из легких остатки горечи.

Дорогу я начал запоминать еще ночью, когда сектант нес меня, а я даже не мог пошевелиться. Я насчитал больше тысячи пульсаций его шагов. Подъём в полсотни шагов. Каменная дуга над входом. Сухая осыпь под ногами, по которой давно никто не ходил. Куст у поворота. Это всё, что мне оставили ночью, и теперь это всё разворачивалось обратно.

Пошёл вниз по осыпи. Камни уходили из‑под ног с тем же шорохом, что я слышал, когда меня несли вверх. Внизу свернул, держась примятой травы и оставленного следа. Кое‑где на стеблях темнела моя же кровь из раны, пока меня тащили. Шёл и сверял каждый шаг с тем, что отложил в памяти, пока висел на чужих руках. Вот тут он перехватывал меня поудобнее, вот тут поднырнул под низкий сук, вот тут перешагнул через сухое русло.

Не о провале задания и не ещё одной нормальной пилюле прорыва на Росток я сейчас думал. Возвратится в караван… вот что стучало в голове. Оставаться в этом незнакомом месте одному мне нельзя. Рано или поздно на кого‑то нарвусь. Сектанты, караванщики, бандиты… Нужно торопиться… быстрее!

На одном повороте сбился. Свернул не туда, прошёл с полсотни шагов и понял, что под ногами уже не осыпь, а ровная земля, которой по дороге сюда не было. Постоял, давя в себе злость на самого себя, заставил голову работать. Вернулся к повороту, нашёл каменный сброс, тот, что заметил из‑за плеча Лаэрса, и от него взял правее. Дальше пошло легче.

Дыхание сбивалось, я то пытался бежать, то снова переходил на шаг, когда боль становилась слишком сильной. Зерно срывалось на четвертой пульсации, и я ловил себя на том, что почти рад каждому срыву.

Пока я шел, в голове складывалась крайне неприятная картина. Метка сектантов все это время горела внутри меня. Лаэрс нашел меня именно по ней, и каждый раз, когда я от страха или злости использовал глифы, она вспыхивала ярче. Из‑за этого меня было видно даже сквозь школьную защиту. Раз меня нашел один, найдут и другие. Тем более в школе точно есть кто‑то из их людей.

Выходит, нужно либо научиться прятать источник, чтобы метка не светилась, либо найти способ от нее избавиться. Лаэрс сказал, что снять ее почти невозможно. За это «почти» я и цеплялся.

Школа Равновесия учила поглощать энергию неба спокойно, втягивая ее через кожу, а не всасывать в источник резкими рывками. Возможно, таким же плавным способом получится скрыть и сам источник, увести его глубже, чтобы чужой взгляд его не заметил? Надеюсь, но не уверен. Понятно было только одно: без этого любой мой страх, гнев или применение глифа будут работать как сигнальный костер для врагов. Но как тогда вообще развиваться, если нельзя использовать техники?

И ещё одно не отпускало, царапало под рёбрами всю дорогу. Слова про мой дом. Лаэрс не знал, цела ли моя деревня, или его братья уже добрались и до неё, как добрались до деревни Финея. Рун, Ксур, Марта, Айна. Живы они или нет? Сейчас я ничего не мог с этим сделать, и от собственного бессилия делалось только злее.

Где‑то справа, внизу, зашумел ручей, и я узнал его. Тот самый, у которого встал на ночь караван. Прибавил шаг.

Сначала я увидел дым. Тонкий, низкий от живого костра. Потом, между склоном и кустами, проступили повозки, прижатые бортами друг к другу. Гары темнели тяжёлыми буграми внутри кольца. Кто‑то затягивал ремни на грузе, несколько возились у переднего колеса.

Замер за кустом, не доходя, и перевёл дыхание. Прежняя осторожность вернулась поздно, но всё‑таки вернулась. Выйти к настороженному лагерю под утро, грязным и в крови, без оклика… Всё равно что напроситься на топор в голову. Я прикинул, с какой стороны меня увидят первым, и тронулся не из кустов напрямик, а вдоль открытого края, чтобы руки и пустые ладони были на виду раньше лица.