Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 154

В зале нас ждали.

Подстилки лежали кругом, как на уроках Эстера, только круг был больше. В центре, у низкой тумбы из тёмного дерева, стоял Кайр. На тумбе сегодня не было ни плоской чаши, ни палочки. Вместо них лишь узкая длинная шкатулка из светлого камня, гладкая, без вырезанных рисунков и украшений.

Расселись быстро. Я опустился на подстилку между Тавром и Варисом, Одр устроился чуть дальше. Девушки сели полукругом справа. Сарн со своими – слева. Гирт сел рядом со своим лидером, но впервые за всё время чуть подвинул свою подстилку, чтобы между ними оставалось расстояние в пол ладони.

Дверь открылась. Эстер вошёл в зал так, как входит человек к скоту, который сегодня будут сортировать.

Накидка тускло‑голубая с чёрной полоской по краю лежала на нём ровно, как всегда. Лицо узкое, спокойное и неприятное. За ним вошли двое в серых накидках с золотой полосой. Младшие учителя, я узнал одного из них по проходу через двор. Они встали у стен, поодаль, и больше не двигались.

Эстер прошёл в центр и положил ладонь на шкатулку.

– Сегодня, – проговорил он медленно, о чего тишина в зале стала плотнее. Все знали его манеру и это не сулила ничего хорошего. – Вы получите то, ради чего большинство из вас пришло в школу. Возможность перейти на Росток.

Кто‑то на дальней подстилке коротко выдохнул. Эстер не повернул туда головы. Я успел сдержать улыбку.

– Вы получите ни силу, ни победу, а возможность. Не путайте.

Он сделал короткую паузу.

– Пилюля, которую вам дадут, открывает окно между телом и Зерном. На короткое время сосуд перестаёт сопротивляться росту.

Учитель обвёл нас взглядом. На каждом останавливался ровно на пол пульсации.

– Каждая из этих пилюль, – он постучал пальцем по шкатулке, – стоит дороже всего, что заработают ваши семьи. В её основе ядро зверя стадии Узла. Зверя, рядом с которым большинство умрёт, не успев понять, откуда пришла смерть.

Тавр у моего плеча сглотнул, я услышал, потому что в зале не было других звуков. Внутри у меня прошёл тонкий холодок, не от страха, а от узнавания. Нурр был на стадии Ростка, когда я на зерне. Если бы не ловушка и его глифы, я бы не победил. А тут Узел… В памяти всплыл рассказ Тавра про мать, которую принесли в трёх кусках на двух досках. И из такого зверя сделали одну пилюлю?.. Чтобы дать её нам, чтобы у нас появилась возможность…

– Школа даёт столько сколько нужно, – продолжал Эстер. – Потому что иногда даже из плохой земли вылезает годный росток. Обычно вторую дают тем, кто не сумел с первого раза и не разорвал сосуд. Это был резерв на случай ошибки.

Он перевёл взгляд по кругу.

– Вторую вы потеряли. Помните об этом, когда будете глотать ту, что у вас осталась. Не я её у вас забрал и не школа, а вы сами.

Открыл рот от того, что только сейчас понял. Девушки тоже лишились начальных вкладов, но как? Что они то сотворили? Или это из‑за нас? Тавр у моего плеча сжал пальцы на подстилке так, что под ногтями побелело.

– Кто пройдёт сегодня, – сказал Эстер ровно, – получит полтора месяца, чтобы научиться держать новую стадию, открыть первые гнёзда и не убить себя техникой. Кто не пройдёт… – Он не закончил сразу. Постоял пульсацию. – … тот останется тем, чем был. Листом, которому не хватило сил стать чем‑то большим.

Эстер поднял крышку шкатулки, и в зале как будто стало темнее. Внутри, в гнёздах лежали пилюли. Тёмно‑янтарные, с тонкой полупрозрачной оболочкой. Сквозь оболочку было видно, как внутри пилюли что‑то мерцает. Неровными короткими толчками, будто там кто‑то ещё дышит. От шкатулки тянуло двумя запахами одновременно: горькой травой и железом, тем самым, который я знал как вкус собелии.

Запах ударил в нос, и я почувствовал, как зерно у меня в груди дёрнулось ему навстречу. Я думал о том, сколько стоит то, что я сейчас вижу. Если в одном сером тридцать серых. А у этого ядра узла как тогда? Тоже тридцать зелёных за одно или больше? А в этом ящике их лежало два десятка…

В груди прошла мелкая злость. Не на Эстера, а на всё то, что отделяло меня от этой шкатулки последние пять лет жизни.

– По одному, – сказал Эстер. – В порядке, в каком я назову. Я подойду и дам вам пилюлю. Потом вы пытаетесь прорваться, слушайте мой голос и советы. Не двигаетесь и не разговариваете.

Тавр рядом коротко выдохнул носом. Эстер прошёл вдоль круга и остановился у первого парня. Имени я его не запомнил. Всё, что знал – он тихий, не примкнул к Сарну, очень худой и с длинными руками.

Ему положили пилюлю ему на язык. Парень закрыл рот. Эстер опустил ладонь ему на грудь.

– Дыши.

Тощий вдохнул. Зерно у него внутри откликнулось коротким светящимся теплом, я почувствовал его издалека. Эстер надавил пальцами. Тощий задрожал. Дрожь пошла по плечам, по шее, потом по лицу, и красное родимое пятно за ухом у него стало почти чёрным.

Кровь пошла из его носа на третьей пульсации. На пятой он осел вбок и не смог удержать спину.

– Нет, – произнёс Эстер тихо.

Кайр шагнул вперёд, подхватил парня за плечи и положил аккуратно на подстилку. Двое в серых накидках у стены не двинулись. Эстер уже двигался ко второму.

Этот был покрепче. На седьмой пульсации что‑то почти получилось. У него под рёбрами на короткий момент стало плотнее, и Эстер задержал руку. Потом сорвалось. Зерно собралось и провалилось внутрь себя. Парень открыл рот, чтобы вдохнуть, и не вдохнул.

– Провал, – мотнул головой учитель.

Третий не дошёл до седьмой пульсации. У него зерно сорвалось на третьей, он скрутился пополам, и его вырвало на собственную подстилку. Один из серых у стены наконец двинулся и забрал тощего волоком. Подстилку вытерли тряпкой за две пульсации и положили новую.

Зал держал тишину. Никто не сказал ни слова. Я смотрел на Тавра краем глаза. Парень смотрел в одну точку перед собой и в этой точке у него собирался кулак, который он сжимал у себя в животе.

Эстер направился к девушкам.

– Лиара, – кивнул он.

Девушка поднялась с подстилки спокойно. Эстер положил пилюлю ей на язык, она опустилась и поклонилась учителю.

– Дыши, – кивнуло Эстер.

Лиара вдохнула.

Я смотрел на её лицо и видел, что она белеет. Не от страха, кровь у неё ушла внутрь, и это была работа, а не паника. Челюсть у неё сжалась так, что в углу скулы коротко дёрнулась жила. Эстер опустил пальцы ей на грудь. Надавил.

Зерно у Лиары откликнулось медленно. Не рывком, как у первых, а длинно, ровно, как поднимается тяжёлая волна. Третья пульсация. Четвёртая. Пятая. Не сбилась ни одна. На седьмой Эстер надавил сильнее.

Лиара побелела ещё сильнее, до синего у губ, и не выдохнула. Продержалась через момент, когда обычно ломаются. Веки сжались сильнее и я увидел, как под ними медленно двигались глаза. Она смотрела куда‑то внутрь себя, в то место, где Эстер сейчас работал.

На десятой что‑то сдвинулось. Я почувствовал это всем телом. Зерно у Лиары перестало быть зерном. Эстер убрал пальцы и кивнул.

– Есть Росток.

Зал коротко выдохнул.

Лиара открыла глаза. Лицо у неё всё ещё было синеватое, но уже не неподвижное. Кровь возвращалась медленно, на щеках выступил её ровный цвет. Девушка посмотрела на меня и дёрнула уголком губ. В её взгляде я увидел не радость и не торжество. Спокойствие.

Я кивнул ей. Она ответила тем же.

– Тавр!

Парень у моего плеча вздрогнул, но не показал. Эстер подошёл к нему и положил пилюлю.

– Дыши.

Парень стиснул челюсти.

Я видел эту его манеру, он тянул силу так, как охотник тянет тушу, через плечо, упираясь в землю. Эстер уже говорил ему это однажды, и Тавр ничего не изменил. Я ему десятки раз повторял. Только поэтому он и может держать новое созерцание всего сто пульсаций, потом срывается в привычку, а тут сразу с неё начал.

Зерно у него дёрнулось рывком и пошло наверх. На второй пульсации сорвалось. Тавр сжал зубы и продавил снова. На третьей зерно отозвалось горячим пятном.

– Не дави, – приказал Эстер.