Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 113

Постепенно из темноты к костру стянулись еще человек пять из его шайки. Они появлялись бесшумно, тихо перекидывались парой слов с хозяином, отдавали ему какие‑то мелкие свертки и снова растворялись в тенях. Из обрывков их фраз я уловил несколько чужих имен, которые произносились с опаской. Стало ясно: таких, как Скалец, в Нижнем Клине хватает.

Я чуть скосил взгляд, заново оценивая пути отхода. Площадка небольшая. Три выхода из четырех уже перекрыты людьми Скалеца. Они вроде бы просто стояли по углам, но встали грамотно. Оставался только один вариант – узкий, чернеющий провал между двумя домами. Тупик там или проход на соседнюю улицу? Отсюда не разглядеть. Рвануть туда значило поставить свою жизнь на слепой бросок.

В животе заныло тупо и настойчиво. Те крошечные куски мяса, что я съел, мое искалеченное зерно давно перемололо и теперь требовало еще. Голод был знакомым, тягучим, но всё же не таким режущим, как в самые пустые дни в деревне. Но хуже было другое.

Зерно ворочалось в груди. Чужая, густая энергия города давила отовсюду: сочилась из холодного камня под спиной, висела в гнилом воздухе, стекала со стен. У ворот я кое‑как нащупал способ не втягивать её в себя и не ставить глухой блок, а просто позволить ей течь мимо.

Раньше это работало, но сейчас контроль уплывал. Обычный голод и усталость сбивали настрой. Пульсации то частили, то срывались в пропуск, и с каждым таким провалом внутри всё болезненно стягивалось.

Я закрыл глаза, выровнял дыхание и сосредоточился на том ритме, который уже успел уловить у ворот. Медленно, пульсация за пульсацией, у меня получилось усмирить зерно.

Уходить из города нельзя. Здесь сила за которой я пришёл. Пилюли, техники, настойки, наставники. Жёлтозубый… Я ведь видел, как он двигался, когда лез на меня. Просто отброс Нижнего Клина, нет ни нормальной стойки, ни техники, но он на стадии Ростка. В моей деревне такой был бы господином, перед ним стояли бы на коленях. Он один убил бы Скалиха и Нурра. И это мусор этого города?..

Уйти – значит вернуться в руины, в деревню, стать тем, кем я был, но деревня – это прошлое.

Школа для деревенских открыта только через обет до смерти. Стать прислугой за пилюли раз в год. Что это за пилюли, я пока не понимал, но о них здесь говорят все. Значит, без них не возвыситься или они нужны для чего‑то другого.

Ради этого придётся терпеть унижения от городских, которым сила досталась просто по праву рождения. Десять лет подметать полы и держать столб, пока наследник какой‑нибудь семьи отрабатывает технику о мои бока. Потом ещё пять, потому что им так удобнее. И главное – научусь ли я там хоть чему‑то? Стану ли сильнее, или меня просто выжмут досуха?

Скалец. Слово вместо полотна, убивать тех, на кого укажут. Он честнее Сейны только потому, что назвал вещи своими именами. Но суть та же – я становлюсь чужим инструментом. Только у Скальца этот инструмент ещё и по локоть в грязи, потому что работа такая.

Две двери. И обе для меня закрыты.

Побег? Я могу попробовать оторваться от них в темноте и уйти. Но… Нижний Клин без прикрытия Скальца, ночью? Когда вокруг бродят все на стадии Ростка, а я с битым зерном десятой ступени, на пустой желудок, в городе, где не знаю ни одной улицы.

Значит – третья дверь.

Что они видят, когда смотрят на меня? Деревенского оборванца без имени и рода. Пришёл с луком и копьём. Отказался от школы, что редкость, значит, гордый или просто глупый. Привели в Клин. Сейчас для них я – очередной кусок мяса, который надо либо пристроить к делу, либо пустить в расход.

Я сидел неподвижно, медленно перебирая в уме свой пожитки. Что они не видят и как это можно разыграть иначе? Сто одно серое ядро и одно зелёное. Трактат ростка, жетон Вирга и настойки Эира.

Допустим, я найду способ выбраться отсюда до рассвета и добраться до Верхнего города, чтобы поступить в школу не как раб. Но какую выбрать?

Равновесие. И не только потому, что Торс упомянул её у ворот, едва проверив моё зерно. Главное – это единственная школа, к навесам которой меня сегодня не подводили. Там меня еще не видели и не успели списать в ничтожество. Значит, туда.

Я смотрел на ровный огонь в железной чаше и по второму разу просчитывал ходы. Что, если в Равновесии условия те же? Такой же обет до смерти? Тогда всё рассыплется. Но об этом я подумаю, когда доберусь до их палатки.

Главная задача сейчас – выйти из Клина так, чтобы Скалец сам меня отпустил.

За стеной соседнего дома что‑то протяжно скрипнуло. Нижний Клин жил своей ночной жизнью. Где‑то вдалеке слышались приглушенные, неразборчивые голоса. Жёлтозубый в своём углу то ли задремал, то ли просто слился с тенью, делая вид. Скалец на ящике сидел не шевелясь.

Что‑то изменилось внутри. Зерно дёрнулось без предупреждения. Пульсации рассыпались разом. Давление снаружи навалилось, как будто стены придвинулись. В груди стало горячо и тесно от избытка, который зерно не могло переработать. По краям зрения на секунду потемнело.

Я переместил взгляд на огонь в чаше и держал его там. Ровный, неподвижный взгляд. Стиснул зубы, чтобы для всего это выглядело просто как усталость. Жёлтозубый у стены наверняка смотрит. Нельзя показывать, что что‑то идёт не так.

Вдох. Медленный. Не тянуть – пустить мимо. Камень в ручье. Ещё вдох.

Зерно выправлялось тяжело, через силу. На пятнадцатой пульсации стало лучше. На двадцатой – выровнялось. Выдохнул тихо, без звука.

За костром шевельнулся старик. Я не повернул голову, лишь краем глаза заметил, как поднимается. Медленно, с осторожностью людей, у которых спина давно не та. Подошёл. Опустился на корточки рядом, в двух шагах. Смотрел на огонь и крутил ремешок в пальцах.

Я ждал.

– Не переживай, – сказал он тихо и без давления. – Привыкнешь.

– Угу.

– Для нас, деревенских, так всегда, – продолжил он. – Впускают, не говорят ничего. Падают все: ребята, девки – без разницы. Кто‑то даже мочится под себя или чего ещё хуже. А они просто стоят и ржут. Помню, сам так лежал у внутренней стены, думал, что кончусь прямо здесь. Стыдно было.

– Угу, – повторил я.

– Зерно привыкнет, – не замолкал старик. – Недели три, может, месяц. Само выровняется. И тогда расти начнёшь быстрее, чем в самых лучших деревнях. Здесь энергии столько, что если зерно правильное, то за год‑два до ростка пойдёшь.

Это я уже и сам знал.

– Только без пилюль будущего нет, – хмыкнул он. Голос у него не изменился. Всё та же ровность, без нажима. – Без техник… Даже если до ростка дойдёшь, чудом, – убьёт тебя первый же сопляк из школы. Артефакт у него, семейная техника с пелёнок, настойки такого уровня, что тебе и не снились. Нарвёшься – и всё. А нарвёшься обязательно.

Я посмотрел на него сбоку.

Лицо не злое, не хитрое, а именно усталое. Человек, который повторял одно и то же много раз и давно не ждёт, что получится иначе. Или умеет выглядеть именно так…

– Вы из деревни? – поинтересовался я.

– Из деревни, – кивнул он. – Давно. Все мы одинаковые. Взгляд, мысли, выбор, которого нет.

– И сколько вы здесь?

– Тридцать лет. Может, больше. Раньше считал, потом перестал.

Глянул на него. Ещё один человек Скалеца. Ещё одна попытка склонить меня, но другим способом. Пусть говорят, так я хотя бы побольше узнаю.

– Ты умный, – хмыкнул старик. – Отказался от школы, когда понял, что тебе предлагают. Значит голова работает. Это редко у деревенских. И не трус.

Я не ответил. Ждал, куда он ведёт.

– Послушай меня, – мне положили руку на плечо. – Ты сейчас думаешь, что все против тебя. Школа тебя продаст, Скалец – тоже. Это правда, спорить не буду. Но вот в чём разница.

Меня чуть дёрнули, чтобы я заглянул в его выцветшие глаза.

– В школе ты всегда будешь ниже. Даже когда достигнешь стадии Ростка. Даже через десять лет, если отпустят. Ты будешь нести на себе всё то что они сделают с тобой, пока вытирали о тебя ноги. Привыкаешь к этому незаметно. Думаешь, что не привыкнешь? Все так думают. А потом замечаешь, что сам начал смотреть вниз, когда мимо проходит наследник с гербом семьи.