Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 112

– Вот, – закивал Скалец. – Вот ты и услышал то, что я хотел тебе сказать сам. Ты что, парень, думаешь, школы тебя будут учить как городских?

Я не ответил, но он не ждал ответа.

– В каждой из четырёх школ, – продолжил Скалец, – есть те, кто из города и их большинство. Сыновья богатых купцов, дети важных людей. Племянники тех, у кого жетоны. А ещё из семей прилично народу наберётся. Они приходят туда учиться. Им дают наставника, им дают пилюли, им дают техники. Объясняют, ведут. Потому что у их родителей есть чем платить школе.

Старик у костра кивнул, не поднимая головы.

– А есть вы, – указал на меня Скалец. – Деревенские. Те, кого приводят к воротам школ из руин. Вы не ученики. Вы – те, кто нужен школам, чтобы у настоящих учеников было кому подметать пол, носить мешкит точить оружие. Должен же кто‑то бегать за водой, держать столб, когда наставник показывает технику. Вы будете служить им и слушать оскорбления. Ловить пилюли, которые они уронят. Если повезёт, через год‑два вам в обмен покажут одну простую технику и дадут простую пилюлю. И вы будете благодарны, в ногах валяться от радости.

Он замолчал на пульсацию.

– Через лет десять, – сказал он мне моими же словами. – Если будете хорошо служить.

Я продолжал сидеть на корточках, пережевывая мясо, которое вдруг стало на вкус как тряпка. Пришлось заставить себя медленно дожевать этот кусок, ведь если бы я остановился, то сразу выдал бы свой интерес. А отрицать глупо, слова меня действительно сильно зацепили. Все дело в том, что его рассказ идеально сходился с тем, с чем я уже столкнулся за этот день. Вспомнилось, как Сейна упомянула срок в десять лет или даже немного больше. При этом она ведь не бралась никого обучать, а просто дала слово. Орин тоже брал оплату чисто за рабочие руки, а никак не за наставничество. Ну а Маэр прямо поинтересовалась, зачем ей снова притащили этот мусор. И самое интересное, что в этом не было никакой злобы или попытки задеть, она просто назвала вещи своими именами, показав наше реальное место.

Я сидел на корточках, мясо во рту перестало быть мясом и стало тряпкой. Я медленно его дожевал, потому что не дожевать значило показать, что меня заинтересовало. Хотя чего скрывать, зацепило и сильно. Потому что он говорил то, что ложилось на увиденное за сегодняшний день.

– А ты что предлагаешь? – спросил я.

Спросил тише, чем хотел. Голос вышел не такой ровный, как я хотел.

Скалец улыбнулся снова.

– У нас тоже есть пилюли, – хмыкнул он. – Не такие, как в школах, чуть похуже, но есть. И техники свои имеются в наличии. Простые, но рабочие. У нас не заставляют лизать сапоги богатым и благородным выродкам. У нас можно жить как мужик, а не как подстилка.

– Ты что‑то предлагаешь? – выпрямился и посмотрел ему в глаза.

– Умный, – хмыкнул Скалец. – Это хорошо. Да, предлагаю.

– Что я должен делать взамен?

– Работать на нас. – Он сказал это просто. – Мы не школы, у нас нет красивых слов. Работать значит работать. Иногда тяжёлое таскать. Временами ходить туда, куда нам надо. Иногда драться с теми, с кем нам надо. Убивать… – пауза. – Тех, на кого укажу.

– Под обет?

Он покачал головой.

– Без обета. У нас нет полотен, у нас нет крюков в зерно. У нас есть слово. Дал слово – держи. Не сдержал – мы тебя найдём.

То же самое… Слово вместо полотна. Поиск и смерть вместо петли на зерне. Мужик вместо подстилки. И всё это имело бы смысл, если бы я сам решал, как жить. У меня кривое зерно, мешок с сотней серых ядер и одним зелёным, копьё, лук и куртка Руна. Если я уйду от костра Скальца, я выйду на ту же площадку, где меня ждут жёлтозубый и ещё трое. Если я не уйду, то буду «работать» на них. Стать убийцей?

Школа даст немного силы за обет. Скалец предлагает то же самое но за преданность ему. Каждый из них продаёт мне ту цепь, которая им удобнее. Я взял флягу с земли. Откупорил. Понюхал. Пахло водой с лёгким привкусом железа. Сделал один глоток и оставил флягу обратно.

– Я подумаю, – ответил ему.

Скалец медленно кивнул. Лицо у него не изменилось, такое же спокойное, понимающее и без злости.

– Думай. Это правильно. Я ценю тех, кто думает. Но думать у тебя времени до утра.

– До утра?

– Утром приходишь сюда и говоришь «да». Или приходишь сюда и говоришь «нет», и тогда мы с тобой расходимся. Без моей защиты ты проживёшь… Минуту. Есть ещё способ выжить. До утра уползёшь обратно к школам, если, конечно, получиться выйти из Нижнего клина. Потом упадёшь Сейне в ноги, и она тебя возьмёт, потому что она любит тех, кто сначала отказался, а потом приполз. Нравится бабе поломанные, что с неё взять?

Он говорил это спокойно, даже лениво.

– Не обманывай себя, – продолжил Скалец. – Выбор у тебя не между хорошим и плохим и не между свободой и неволей.

Я смотрел на него, а он на меня, из тёмного прохода вышли те же четверо. Они не подходили близко, встали у дальнего края площадки. Жёлтозубый посмотрел на Скальца и кивнул ему. Мне понадобилась пульсация на то, чтобы голова закончила работу, которую тело и так уже сделало, но разум ещё не успевал дойти. Скалец остановил их одним словом. Они отступили без спора и вышли сейчас обратно.

Они были его. Спасение было не спасением. Это лишь вторая половина одной охоты. Сначала меня загнали четверо, потом тот, кому они принадлежат, вышел и помог. У них не было цели меня избивать или убивать. Им нужны такие же руки, как и школе, только для других целей.

Я не счёл его угрозой сразу. Не потому, что поверил. Просто после нового места, школы, Сейны, полотна и прохода через Нижний Клин у меня не осталось сил ждать ещё одной подлости подряд.

Глупый шалх! В руинах я бы не пропустил. В руинах я бы за этот промах уже лежал.

Я медленно положил кусок копчёного мяса обратно на тряпицу. Не из гордости, а потому что мясо в руке у меня сейчас было привязью. Я не хотел сидеть и держать в руке его кусок, когда понял, что мне дали его не за просто так.

Скалец увидел движение и усмехнулся одной половиной лица.

– Понял, – произнёс он. – Вот теперь ты понял. Это хорошо. С теми, кто понял, я работаю охотнее. Они меньше мечутся.

Я не ответил.

– Время я тебе дал, – повторил Скалец. – Сядь вон туда, к стене. Никто тебя не тронет до утра, я слово даю. Спи, если можешь или думай. Утром скажешь.

Он показал мне рукой на угол под навесом, где у стены лежала охапка соломы и старое одеяло. Я встал. Подобрал мешок, и перехватил копьё. Протиснулся мимо его людей, которые расступились ровно настолько, чтобы я прошёл. Сел у стены под навесом, мешок между колен, копьё поперёк, спина к камню.

Жёлтозубый из дальнего угла посмотрел на меня и улыбнулся. Так охотник глядит на тушу, что уже в его яме и никуда не уйдёт.

Я перевёл взгляд на огонь в железной чаше. Пламя горело ровно. Старик подбросил в чашу маленькую щепку. Она зашипела, почернела по краям, и потом загорелась. На крыше дальнего дома сидел тот же мужик, что и раньше, и теперь смотрел в мою сторону. Скалец сел обратно на свой ящик и стал чистить ножом ноготь на большом пальце.

В груди было тяжело и ясно. Сначала я думал, что цель – город. Годами шёл к тому, чтобы дойти до белых стен Вороньего Крыла. Ждал, что за этими стенами – будущее, школы, наставники, путь. Я думал, что сниму с себя ошейник Тарима и приду свободным.

В первый же день за стенами мне сначала ударили по зерно давлением неба. Потом меня попытались продать в школу, в которой меня не будут учить, а сделают слугой. Теперь я в Нижнем Клину и должен ответить до утра о своём выборе, которого мне не оставили.

Глава 4

Время тянулось медленно. Огонь в железной чаше продолжал гореть всё так же ровно, отбрасывая дерганые тени на глухую стену. Я сидел неподвижно, стараясь не тратить силы, и лишь краем глаза следил за площадкой. Скалец так и остался на своём ящике. То ли дремал, то ли просто прикрыл единственный глаз, но я ни на пульсацию не верил, что он расслаблен.