Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 109

Она замолчала на пульсацию.

– А твою проблему со временем поправят, – добавила. – Если будешь служить хорошо. Лет десять минимум, может, чуть больше. Всё будет зависеть от тебя.

И вот тут меня дёрнуло. Слово «поправят» – было именно тем что мне нужно, с того момента, как у меня в зерне появилась вмятина. Я сам себе говорил «потом разберусь», «может, кто‑то знает, что делать».

У меня в животе зашевелилось то, чего я не ждал. Ни радость, ни доверие, а желание поверить. Как у Лета было желание поверить, что школа – это спасение. Только у него оно шло от голода и страха, а у меня – от вмятины, в зерне и моего будущего. Я загнал это обратно. Глубоко, в тот же угол, куда складывал всё, что отвлекало.

«Если будешь служить хорошо» – раз.

«Лет десять минимум» – два.

«Может, чуть больше» – три.

Три камня, которые она положила между нами. Мне помогут, но не сейчас, а когда сочтут, что я заслужил. Десять лет – это срок, который они мне сейчас называют, а потом будет другой, если им так удобнее. Я уже жил под одним человеком и терпел. Теперь он лежит в руинах с дырой под челюстью, и его плоть пожирают звери, как и его племянника и Вирга

– Что такое обет и как он работает? – спросил я.

Один из мужчин в синем поднял брови второй раз. Сейна посмотрела на меня иначе. Во взгляде появился интерес, а на губах улыбка.

– Обет верности школе, – махнула рукой Сейна. Голос остался ровным. – Такой же как и у всех, ничего особенного. Обет послушания наставникам. Любой их приказ нужно выполнять, как и других старших. Обет не разглашать техники и не выносить внутренние тайны вовне. Нарушить его нельзя или смерть.

– Как долго будет этот… обет действовать?

– До смерти.

– Навсегда? – переспросил я.

– До смерти, – повторила Сейна и зачем‑то мне подмигнула. – Это и есть «навсегда» для таких, как ты.

Смотрел на её лицо и на полотно, которое второй мужчина в синем как раз доставал из‑под стола. Полотно было синее, плотное, с мелкой серебряной строчкой по краю. На нём те же извилистые знаки, что я видел под Древом и под Основой, только нарисованные ровнее и крупнее.

Вот только сейчас, я не видел этого полотна, перед глазами были: Лет, в которого вошли знаки и образовалась связь и Варн, что опустил голову смиряясь со своим выбором. Я вспомнил лицо матери. И как отец говорил: если решил идти, то шагай до конца.

– Нет, – сказал, сжимая копьё. – Я не буду давать обет.

Друзья… По поводу прод, с учётом новых ограничений Автор Тудей я пока не знаю как лучше поступить. У меня два выхода. Делать периодически перерывы, чтобы была возможность публиковать книги, когда это нужно, а не по таймеру. Это ещё повезло, что сутки были разницы сейчас. Ещё вариант писать маленькие главы, чтобы книга долго выкладывалась. Но я такое не люблю. Событий мало и не успеваешь сделать всё, что запланировал. Поэтому пока смотрю, думаю. И теперь ещё считаю дни сколько мне можно книг опубликовать.

Пишите своё мнение по данному вопросу. Как вы считаете лучше? Ну и как вам поворот истории?

 Глава 3

Это не просто клятва, это то что связывает. Как? Я не понимал, но чувствовал это. Я прошёл от бревенчатых ворот деревни до белых стен Вороньего Крыла только потому, что не хотел больше быть Пустым. Много ран на моём теле говорили о пути, что я выбрал. Я валялся в забвении шесть месяцев, ел сырую собелию, которая оказалась ядом и вколачивал в зерно знаки Нурра. Перенёс удар Ростка в грудь и встал после него, чтобы дойти сюда.

Я здесь не для того, чтобы добровольно надеть ошейник, который свяжет моё зерно и десять лет ждать пока его «поправят».

Под навесом стало тихо. Второй мужчина в синем замер с полотном в руках, потом первый перестал хмыкать, Сейна подняла одну бровь и тут же опустила её обратно.

Брен сзади выдохнул через нос.

– Чего? – переспросил он, как будто плохо услышал.

Я не стал повторять. Сейна смотрела на меня ещё пульсаций пять. Лицо её не изменилось, но в углах губ что‑то сместилось.

– Ты понял, что говоришь? – спросила она. Ровно. Без нажима. Это был не вопрос, это была проверка слуха.

– Понял.

– Объясни.

– Не хочу до смерти, – сказал я.

Один из мужчин в синем издал короткий звук, похожий на смех или на кашель. Сейна на него повернулась.

– Ты деревенский, – поцедила она. – Тебе сколько четырнадцать?

– Пятнадцать! – расправил плечи. – Почти шестнадцать.

– Не важно, – махнула женщина рукой. – Через десять лет будет как мне. Росток на третьей или шестой ступени. Сейчас у тебя десятая ступень с битым зерном и одно копьё. У тебя нет связей, нет имени, нет родни в городе, нет наставника. Если ты сейчас выйдешь из‑под этого навеса не под знаком школы, ты отправишься в Нижний Клин. Ты знаешь, что такое Нижний Клин?

– Нет, но узнаю.

Сейна посмотрела на меня ещё одну долгую пульсацию и засмеялась. Я же смотрел за её руками и слушал. Не хотелось пропустить ещё раз когда на меня нападут.

– Небо… – покачала головой Сейна. – Давно я не уговаривала деревенского вступить в нашу школу.

– Не выеживайся, парень, – бросил Торс сбоку. Голос у него был тот же скучный, что у ворот. – Школа Пути – не худший вариант. Ты сам не понимаешь, от чего отказываешься.

Я повернул голову и посмотрел на него.

– Ты сказал «Равновесие», – произнёс я тихо, так, чтобы услышал он один.

Торс не моргнул, но кожа у него под левым глазом дёрнулась.

– А привёл в Путь, – добавил я.

– Я ничего не говорил, – фыркнул он.

– Хорошо… Не говорил.

И отвернулся обратно к Сейне.

– Я понял достаточно, как и увидел – постарался уверенно и спокойно говорить. – Но решение не изменю. Я не дам обет вашей школе.

Женщина повела одним плечом.

– Тогда это не наш мусор, – сказала она и отвернулась. – Забирай его обратно! – это уже было Торсу.

Полотно ушло обратно под стол. Второй мужчина в синем сказал что‑то первому, и они вернулись к разговору, который вели, когда мы подошли. Голоса их пошли мимо меня. Торс посмотрел на меня сверху вниз, потом повернул голову к Брену.

– Отведите его в Нижний Клин.

Напарник оскалился и хрустнул шеей

– С удовольствием.

Брен повёл меня не назад к воротам, а в сторону. Сначала вдоль внутренней стены, потом в проулок между двух домов в три этажа, после вышли улицу поуже. Я считал повороты. Первый налево, потом направо, и ещё направо. Мимо большого здания с вывеской из железных букв. Снова налево, и улица сузилась так, что мы шли уже не рядом, а друг за другом.

Камень мостовой стал хуже. Сначала плиты лежали ровно и без щелей. Потом в щелях появилась грязь и трещины, потом плит стало меньше, а грязи больше. На третьем повороте под ногами уже была не мостовая, а утоптанная бурая земля с островками камня.

Дома менялись с улицами. Сначала – чистый камень, окна одно над другим, тёмные ставни. Потом – камень внизу и дерево наверху. Дальше – дерево на дереве, и дерево не свежее, а серое, в трещинах, с тряпками вместо окон. Начались стены, у которых я не мог понять, из чего они: камень, обломки или глина, ещё какие‑то жерди.

Запах менялся ещё быстрее. У школ пахло жирным и дровяным дымом. На второй улице пахло дублёной кожей и чем‑то кислым. На третьей уже сточной канавой, по которой текла вода. На четвёртой – горелым жиром, как от плохого костра, на котором жарят то, чего обычно не жарят.

Я ловил всё это и складывал в память. Где выход и где можно спрятаться. Запоминал людные места и пустые. Я делал это так же, как делал в руинах. Потому что других способов выживать я не знал.

Брен болтал. Не со мной, а себе под нос.

– Тут живут те, кого школы не захотели или выбросили, – говорил он, не оборачиваясь. – Беглые. Лавочники без права. Перекупы пилюль. Те, кто украл и не вернул. Те, кто наобещал и не выполнил. Деревенские, у которых хватило мозгов отказаться, но не хватило их же, чтобы выжить после отказа.