Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 110

Он шагал быстро, я держался в полушаге сзади.

– Город их терпит, пока они полезны, – продолжал Брен. – Перестанут быть полезны – исчезнут. Просто однажды кого‑то умрёт, и никто не вспоминает, как его звали.

Мы прошли мимо троих мужчин у стены. Один сидел на земле и держал тряпку, прижатую к щеке. Тряпка была тёмная, и из‑под неё на шею тонко тянулась дорожка. Двое других стояли рядом, но когда увидели Брена, то тут же вжались в стену и отвернули голову.

Я запомнил взгляд одного из них. Это не деревенский, они смотрят по‑другому, а эти прямо. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни жалости, ни любопытства, только прикидывание. Сколько я вешу, что у меня в мешке и какое у меня копьё.

Я перехватил оружие чуть удобнее.

– Не дёргайся раньше времени сопляк, – бросил Брен через плечо. – Со мной не тронут. С формой связываться им дороже выйдет, но скоро ты узнаешь что такое Нижний Клин.

Перед нами открылся переход. Просто две стены с обеих сторон сходились ближе друг к другу, и между ними оставался проход шагов в пять шириной. У прохода, прислонившись к стене, стояли двое в одинаковых тёмных кафтанах с медной полосой на левом плече. Их оружие висело на виду, короткие тяжёлые палицы с железными головками. Они посмотрели на Брена и кивнули ему.

– Деревня? – спросил один.

– Она самая, – хмыкнул Брен. – Школа отказалась.

Стражник усмехнулся.

– Гордый?

– Гордый. – согласился мой сопровождающий

Стражник сделал шаг в сторону, освобождая проход.

– Ну, удачи, гордый.

Опасное место? Пусть. В руинах было не лучше. Там я тоже был один. Странно, но внутри не было ни капли сожаления о своём выборе. Пойти в школу, в которую меня продали и служить, или оказаться здесь, но по собственной воле. Я сделал свой выбор.

Брен втолкнул меня в проход рукой между лопаток, но я сделал три шага сам.

– Запомни дорогу, – бросил Брен мне на прощание. – Передумаешь и если не сдохнешь, то приползёшь до утра. Упадёшь на колени и будешь молить о милости, тогда возможно тебя возьмут настоящим рабом в школу.

Он засмеялся, но мне было всё равно. Моё внимание было сосредоточено на новом месте. Нижний Клин начинался за этими двумя стенами и первое, что я увидел, был навес из тряпок. Не вышитых, как у школ, а грязных, серых и латаных. Под навесом сидели четверо, ели из одной миски руками. Один поднял голову, проводил меня глазами. Жевать не перестал.

Дальше – узкий проход между двумя домами, у которых с одной стороны была каменная стена, а с другой – деревянная и вся была покрыта тёмными пятнами, как будто на неё годами лили что‑то такое, что не отмывается дождём.

Из прохода тянуло тем же запахом, что я чуял ещё на улицах сверху, только гуще: нечистоты, дым, гниль, жжёный жир. И под всем этим слабый, но узнаваемый дух крови, который я знал по руинам, когда туша пролежала на солнце сутки.

Я остановился и осмотрелся.

Влево уходила улочка, кривая, с лотками вдоль. Кто‑то торговал с этих лотков чем‑то непонятным. Я видел тёмные комки, какие‑то корни, сухие пучки. Вправо уходил проход поуже, и в нём почти не было света. Два этажа домов сходились над проходом так близко, что солнце туда не заглядывало. Из прохода доносился приглушённый смех нескольких голосов, и смех был не тот, каким смеются над шуткой.

Прямо передо мной открывалась небольшая площадка, утоптанная, с обугленным пятном посередине, где когда‑то жгли костёр. Вокруг – четыре дома, или то, что считалось здесь домами. У одного из домов на пороге сидела женщина в сером платье, и к её юбке прижимался ребёнок лет шести. Он смотрел на меня. Лицо у него было взрослое. Не по чертам, а по выражению – глаза, которые уже знают, что такое голод.

Я перевёл взгляд дальше. Над одной из крыш сидел мужик, спокойно, будто на скамейке, ноги свесил вниз. В руке у него было что‑то длинное, то ли палка, то ли короткий лук. Он смотрел на площадку. Когда я вошёл, он не пошевелился, но я почувствовал, как его взгляд задержался на мне.

У одной из стен на корточках сидели двое подростков чуть младше меня. Они что‑то делили. У одного в руках был свёрток в тряпке, у другого – глиняный черепок с чем‑то тёмным. Они тоже подняли глаза на меня. Один из них мне улыбнулся. Улыбка была кривая, она обнажила крупные передние зубы.

Я ровным шагом вышел к середине площадки и встал у обугленного пятна. Стоял с копьём концом к земле, мешок на левом плече, правая рука свободна.

Считал.

Мужик на крыше – один. Подростки у стены – двое. Женщина с ребёнком – не угроза, но если будет крик, выбегут другие. Из правого тёмного прохода смех стал тише. Слушают. Не подходят сразу. Ждут, что я сделаю.

Из тёмного прохода вышли двое. Один впереди, второй чуть сбоку и сзади, как ходят те, кто давно работает в паре.

Из прохода влево, того, что с лотками, вышел третий. Он не торопился, двигался вдоль стены. С крыши, спрыгнул мужик. Спрыгнул легко, не подгибая колен. Приземлился в шагах десяти от меня.

Четверо.

И тогда я почувствовал давление. Слабое, которое только тронуло моё зерно сбоку и тут же ушло. Стадия Ростка… Все четверо.

В руинах любой из них, вышедших на нашу деревенскую площадь, был бы тем, перед кем расступался Тарим. Любой из них убил бы Эира, не считая удары. А здесь они стояли передо мной.

Слабый росток, самый край ступени, только что переползли. Может быть, у одного чуть глубже.

– Куда идёшь, малец? – спросил тот, что вышел из тёмного прохода первым. Голос у него был хриплый.

– Мимо, – сказал я.

– Мимо нас не ходят, – сказал он. – У нас тут есть правило: кто мимо, тот и платит.

– Платить нечем.

– Нечем? Значит есть чем, – он улыбнулся. Зубы у него были не все и жёлтые. – Мешок снимаешь. Копьё кладёшь. Куртку тоже. Идёшь дальше в чём стоишь. Мы добрые сегодня, ноги не трогаем.

Я не двигался и считал расстояния.

Первый – шесть шагов. Второй – за ним, восемь шагов. Третий, что у лотков, – десять, но он шёл по дуге, и через пульсаций десять будет с другой стороны. Четвёртый, прыгнувший с крыши, – десять шагов.

Если они навалятся одновременно – мне конец. Меня не убьёт первый удар, меня задавят четыре пары рук. Повалят, и дальше не важно, какая у меня ступень и какие у меня знаки. Слабый росток, помноженный на четыре на узкой площадке, против одного с десятой ступенью зерна… Это смерть.

Значит, не давать им навалиться одновременно. Держать дистанцию копья. Уходить так, чтобы между мной и каждым следующим был кто‑то из них. Бить тогда, когда у одного хотя бы на мгновение открывается бок.

Я сделал короткий шаг назад и влево. Теперь первый и второй были у меня прямо, третий из‑за лотков – справа спереди, а тот, что с крыши, оказался у меня по левую руку, ближе. Если он рванёт первым, я приму его на копьё. Если нет – буду работать против двух из тёмного прохода, держа третьего краем зрения.

– Гляди какой, – сказал тот, с крыши. Голос у него был мягкий, почти ласковый. – Знает, как ставить ноги. Охотник?

Кивнул.

– Это хорошо. Охотники всегда вкусные.

Он шагнул. Я ткнул копьём не в него, а в первого, того, что с жёлтыми зубами. Не в полную силу и без знака, только сталью Ксура. Прямой короткий укол в плечо, чтобы он сделал шаг назад и сбил темп второму. Сталь чиркнула по его рукаву, прошла кожу и ушла обратно. Жёлтозубый дёрнулся, отступил на полшага, ругнулся длинно и грязно.

Но это сбило ему атаку. Второй за ним наткнулся на его спину и выругался тоже. Тот, с крыши, был уже близко. Я развернул копьё концом с шипом и ткнул ему в бедро снизу. Тупой шип не пробил, но врезался в мясо, и тот на пульсацию перестал быть прыгающим, а стал стоящим.

Я вернул копьё наконечником вперёд, шагнул в сторону, разворачиваясь так, чтобы между мной и третьим, который шёл по дуге от лотков, оказался тот, с крыши. Использовал его как стену.

– Бей сразу! – крикнул жёлтозубый.

Они двинулись разом. Я не дал им сомкнуться. Шаг назад, шаг в сторону, разворот, удар древком в висок ближнему сбоку. Тот свалился на колено.