Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 53

— Думаю, я понял. Хороший знак.

— Определенно. Все, не буду мешать.

Она выпрямилась, посмотрела на слиток, от которого осталось уже заметно меньше половины, хмыкнула чему-то своему и вышла, притворив дверь.

[Я то же самое чувствую, кстати только у меня это по-другому называется.]

— Как называется?

[Никак. В человеческом языке нет такого слова. Но она действительно восстанавливается.]

Я быстро поел и продолжил.

После часов четырех дня пошла мелочь, и вот тут работа показала свой характер. Трещины менее чем волосяной ширины и каждая требовала полоски тоньше прежних, при этом точностью жертвовать было нельзя: положишь криво и останется «дыра», через которую жидкая мана будет просто вытекать. Я резал полоски уже не ножом, а иглой, брал их пинцетом с волосяными губками и дышал через раз.

На сто десятом лоскутке случилась первая и единственная неприятность. Полоска сорвалась с пинцета: я моргнул не вовремя, дрогнул, и она спланировала со стола куда-то вниз. Я замер, боясь шевельнуть ногой.

[Правее правой ножки стола, три сантиметра от половицы со щелью, прилипла к ворсинке холста. Бери второй пинцет, длинный… ниже… вот она.]

Я поднял беглянку, разглядел в монокль, не помялась ли, и уложил на место, куда она предназначалась. Серебро втянулось как ни в чем не бывало.

Один раз я вышел размяться по-настоящему: прошел торговый зал из конца в конец, послушал, как Ася объясняет покупательнице разницу между грелкой для ног и грелкой для поясницы, и с чистой совестью ушел обратно.

Хоня пришел к вечеру, недовольный тем, что меня нет на месте, обошел мастерскую по периметру и улегся в углу в качестве моральной поддержки. Раз или два, в самые тонкие минуты, я слышал, как он глубоко, с оттяжкой вздыхает во сне, и от этого звука рука делалась спокойнее.

За окном догорел и погас второй день. Завтра мне уже нужно было ехать чинить голограф, у меня оставалось всего полдня, чтобы доделать Чернильницу, а потом поспать хотя бы часов шесть.

Я встал еще раз размяться и сходить на кухню за кофе, три часа сна за полтора дня сказывались, присел почесать Хоню и вернулся к столу: лампы держали над холстиной свой белый крест, и в этом кресте время суток не имело значения.

Последнюю трещину, сто тридцать восьмую, самую тоненькую, у основания горловины, я закрыл, когда за окном давно стояла ночь. Судя по часам, было два сорок. А вставать мне было в восемь. Шести часов сна можно было не ждать.

Полоска втянулась. Волна света прошла. И следом, без паузы, по всей Чернильнице, от донца до горловины, прокатилась другая волна, длинная и медленная.

Я отложил иглу и снял монокль. Пальцы подрагивали.

— Лад. Посмотри начисто.

Она молчала с полминуты, и я не торопил.

[Целая. Вся, милый! Ни разрыва, ни каверны, ни лишнего утолщения… в двух местах толщина по нижнему допуску, но это допустимо, ничего страшного. Ты справился.]

Проверку я все-таки сделал еще одну сам. Перо набрало жидкую ману легко, светясь по капилляру. На обрезке жести вывел простейший грошовый светлячок. Линия ложилась как влитая, и вернулось привычное ощущение, когда рисуешь не по поверхности, а сразу в вещество. Светлячок ожил и засветился чуть тускловатым, но ровным и мерным светом.

Остаток слитка я завернул в замшу и убрал в стол.

Наутро мы с Семой загрузили подводу необходимым инструментом. Гравер, тяжелый, станинный, поехал лежа, на войлоке. Следом стойки со струбцинами, ящик с накладками и малый инструмент. Чернильница поехала в дорожном футляре. Сема осмотрел воз, подергал веревки и остался недоволен только тем, что его самого я с собой не брал.

— А таскать кто будет? — спросил он.

— Там служители.

— Служители, — сказал Сема с сомнением. — Ну глядите. Уронят еще.

Пропуск и вправду уже был готов: у боковых ворот меня ждали, и двое молодцов в ливрейных тужурках перетаскали оборудование так бережно, что даже Сема не нашел бы, к чему придраться. Лука Фомич встретил меня в дверях зала коллекции, одетый и застегнутый в точности как позавчера, только глаза выдавали бессонницу и волнение.

— Прибор я велел перенести сюда, ближе к окнам, — сказал он вместо приветствия. — Свет тут лучший в доме. Что еще нужно?

— Стол под инструмент и чтобы в зал никто не входил, пока я работаю.

— Никто и не войдет. — Он помолчал и добавил суше, чем требовалось: — Кроме меня. Я буду присутствовать.

— Как угодно.

Зал коллекции занимал угловую половину этажа, и я, войдя, в первую минуту забыл, зачем пришел. Вдоль стен, за стеклом шкафов, стояло собрание, о котором я до сих пор только читал в каталогах, и чтение, как выяснилось, не готовило ни к чему.

Веера из кости с магической подсветкой по пластинам. Шеренга табакерок, от грошовых до государевых. Трость прадеда нынешнего князя: черное дерево, а по дереву вилась работа такой старой школы, что я невольно замедлил шаг. Перстень отзывался на этот зал непрерывным тихим гулом.

Отдельным островом, на собственном столике под стеклянным колпаком, стояла шахматная доска с партией, застывшей на середине: фигуры костяные, доска наборного дерева, и над доской, сантиметрах в пяти от клеток, висели в воздухе слабые призраки фигур: воины над пешками, кавалеристы над конями, требушеты над ладьями и так далее, готовые атаковать противника в любой момент.

Голограф стоял у среднего окна, на постаменте, укрытый чехлом. Лука Фомич снял чехол сам, обеими руками, и отступил на шаг.

Прибор был очень красивый и изящный, куда более тонкой работы, чем тот, что был у Поветского. Тумба орехового дерева мне по пояс, бронзовая арматура, наверху линзовый венец из шести линз на кольцевом ходу. Диск, очерчивающий периметр записи и воспроизведения, не был установлен, его сегменты были убраны в специальные держатели на боку голографа. На передней панели, в бронзовом картуше, были выгравированы инициалы «М. П.» и веточка вереска.

— Он не запускался двенадцать лет, — сказал Лука Фомич ровно. — Последний раз его включали при ее сиятельстве. После… — он не стал договаривать. — Осматривайте.

Я начал, как начинаю всегда, с самого простого. Обошел прибор кругом. Проверил ход линзового венца: в порядке. Открыл ревизионную дверцу тумбы: внутри, в полутьме, тускло отсвечивала контурная начинка, плотная и многослойная, на первый непросвещенный взгляд целая.

Камертон, однако, сказал другое. Я приложил его к бронзовой раме, дал звук и услышал совершенно характерный звук. Дефект был. Камертон не говорил, где.

— Сломан, — сказал я Луке Фомичу. — Действительно. Теперь мне нужно найти место, и это будет долго. Садитесь, если намерены смотреть: стоя вы это ожидание не выстоите.

Он остался стоять у окна, сложив руки за спиной, и стоял так весь первый час и весь второй.

Дома я нашел бы поломку за четверть минуты: Лавка увидела бы ее раньше, чем я открыл дверцу. Но здесь у меня был перстень, что уже делало мою работу куда проще, чем у большинства пытавшихся починить этот прибор мастеров. Тем не менее по сравнению с моноклем это, конечно, было совершенно не то и я вел медленный осмотр по секторам, сверху вниз, слой за слоем.

Первый слой, распределительный, был чист. Второй, венечный, тот, что кормил линзы, чист. На третьем я зацепился было за подозрительное утолщение, но в итоге убедился: родное, заводское, у столичной школы такие ребра жесткости. Четвертый чист. Пятый чист, но тут уже приходилось изголяться, просто чтобы подлезть восприятием к нужному месту.

[Милый, что там?]

Лавка, хотя и могла через часы ощущать ману, когда я пользовался перстнем, уже начинала уступать мне в тонкости восприятия.